– День как будто прошёл не зря, я вернулась с работы, открыла дверь, душу бросила в стирку, тело в ванную, лежу наслаждаюсь теплом. Колени торчат из пены, смотрю в зеркальце, там честные окна зрачков, набитые девичьими мечтами. Оказалось, что я – это то, что есть у меня, а то чего нет – отражение.
– С лёгким паром тогда тебя.
– Спасибо, но ты меня не понял, наверное.
– Что непонятного, ты в ванной, ты с пеной, ты переживаешь, что это не пена моря, а ванна не наполнена шампанским.
– На работе что-то не так? – посмотрела Алиса мне в глаза и улыбнулась. Я не принял её улыбку. Та подождала некоторое время в приёмной, потом исчезла.
– Знаешь, мне надоели твои закидоны, у меня других дел полно, мне кажется, что иногда ты не отдаёшь себе отчёта, что творишь, – включил я музыку, чтобы заставить хоть как-то причесать мои нервы, которые всклочились, гребнем вокала великих чернокожих певцов.
– Ну да, я же тебе не жена твоя, она, кажется, бухгалтер, – начала заводиться Алиса.
«Надо быть внимательней, есть такие слова, которые так или иначе бросают косвенные тени на мои старые отношения, которые словно порох, только дай огня».
– Да, бухгалтер.
– Тогда не будь бюрократом, твори тоже, это же так приятно. В отношениях жизнь измеряется не продолжительностью, а вкусом поцелуев, – ехидничала Алиса. – Как мне уже надоело о ней думать, о твоей бывшей, и джаз твой тоже задолбал, другой-то музыки не существует, что ли? – Она выдернула шнур из розетки и Фитцджеральд заткнулась, а Армстронг повесил себе на руку чёрный пиджак и с грустью поплелся к выходу из клуба, рабочий день закончился.
«Ей надоело думать о моей бывшей, возможно, моей бывшей надоело думать об Алисе, может устроить им связь по скайпу, пусть они договорятся и не думают», буркнул абсурд в моей голове.
– Извини, – схватил я Алису за руку. – На работе устал, наверное.
– Наверное, пошли спать, – обхватила она моё предплечье, словно любимую волосатую игрушку.
Постель ждала нас, она нас любила такими, какими мы были, голыми и развратными. Ночью обнажённые мы ложились в неё. Я и она, совсем рядом, и ждали, пока кто-то из нас не выдержит и не набросится на другого. Вот это была любовь. Чаще проигрывал я, не потому что я такой благородный, просто боялся уснуть один.
Часа в три ночи сушняк с поцелуев нехотя проводил меня босого на кухню. Я выпил из горлышка чайника воды, выключил свет и вернулся в хлопчатобумажную нору.
– Ты с женой своей поговорил?
– Нет ещё, – говорил я уже сквозь сон, страшась, что сейчас меня вытащат оттуда и поведут на дознание, и зададут прямые вопросы, которые медленно будут вставлять мне под ногти, словно на сеансе иглотерапии, чтобы те своими вопросительными крючками, не давали мне покоя ни днём, ни ночью.
– Почему? Сколько можно тянуть? – не спалось Алисе.
– Неудобно было при сыне вчера, позавчера у неё голова болела.
– Может, скажешь сегодня?
– Сегодня у неё день рождения, – распахнулись мои веки в ночь комнаты.
– Ну, поздравляю!
– Меня-то с чем?
– Запиши себе, как день смерти нашей любви.
– Я не понимаю. Что с тобой происходит? – обхватил я Алису под одеялом, снова закрыв глаза.
– Метаморфозы. – Тело её было тёплым, оно хотело сдаться в мои объятия, но приказ из центра, из центра управления его полётом, был другой: «не сдаваться», до тех пор, пока не будет положительного ответа или хотя бы обещания, которое позже можно приколоть аргументом к делу.
– Поела ли ты на ночь, Дездемона?
– Я не шучу. Метаморфозы. Мне они нужны как воздух. Как бабочки, если хочешь. Помнишь, мы видели парочку, что ловила бабочек. Ты ещё сказал, что люди их ловят, когда внутри не хватает.
– Помню. Завтра будут тебе бабочки. Обещаю, – запустил я ей стаю из своих десяти бабочек на грудь.
– Иногда я ловлю себя на мысли, что надо от тебя уходить, и как можно дальше. А иногда на мысли не клюют, – чувствовала она на груди не десять бабочек, а десять гусениц, которые извивались, сжимая её железы, словно её железное оружие было взято в плен и после этого она железно должна была растаять и предаться ласкам. Но ей не хотелось предавать свои интересы. Гусеницы, понимая, это начинали изгибаться ещё сильнее, просить, умолять. Наконец, они пообещали скоро превратиться в бабочек.
– Что у тебя сегодня было? – шептал я её шее, разбавляя слова свои поцелуями.
– День пустой абсолютно. Дела не клеились, погода тоже, да, и отношения не могли держаться на одном моменте, пусть даже он был супер. В общем, сегодня я почувствовала осень.
– Я не понимаю, ты красивая молодая девушка. Что тебе мешает быть лучше, то есть всегда такой?
– Я стесняюсь.
– Кого?
– Я стесняюсь собственной профнепригодности, как женщины, рождённой не только для того, чтобы рожать детей, но и быть музой. Очень хочется быть музой. Дети пусть подождут.
