Он знал тетю Полю с раннего детства, сколько помнил себя. Сердобольная соседка жалела Костю и часто прятала в своей квартире, когда пьяный отец устраивал дебоши, и потом всегда радовалась, если Крюков приезжал к матери погостить, зазывала к себе, угощала и в шутку обещала отдать за него свою младшую дочь, которая еще училась в начальной школе.
Сегодня ее поведение обескуражило.
— Не знаю, где твоя мама! Не знаю! — спрятавшись за дверь, она выглядывала, словно боязливая птица.
— Вы же утром вместе ушли?
— Ушли…
— Где же мама осталась?
— На кладбище! — соседка затворила дверь и заложила засов. — Там ищи!
Только сейчас он вспомнил, что мать упоминала о кладбище, и, должно быть, поехала туда, чтобы попрощаться с могилой отца. В тот же миг он забыл о тете Поле и выбежал на улицу, но оказывается, Ефремов отпустил такси. Они снова вышли к почте и на сей раз голосовали около часа, пока не увидели подъехавший к дому микроавтобус — тот самый, что встречал в аэропорту.
Крюков отлично помнил место, где похоронили бригаду ремонтников, хотя бывал на кладбище и на могиле отца всего дважды — на похоронах и перед отъездом в суворовское. Искать было легко: всех погибших шахтеров хоронили на специально отведенном, почетном участке, в самом центре, и памятники ставили за счет шахты, по тем временам богатые, из черного мрамора, с эмалевыми портретами. По старой памяти он вошел через центральные ворота, по широкой дороге, завернул за каменную сторожку и сразу понял, что заблудился, и могилы не найти. Сотни черных надгробий распускались веером во все стороны, заполонив все проходы и дорожки, так что и наступить некуда. И само кладбище уже сползло со склонов холма и захватило все видимое пространство, став размером чуть ли не с город. Крюков забрел в это волнистое, черное море, покружил возле берега и выбрался на сухое. Среди могил не было ни единой живой души, если не считать воронья, будто чайки, плескавшегося над безбрежным простором.
Пожалуй, от растерянности и отчаяния он бы закричал — мама! — но перед взором нарисовался Ефремов.
— Где? Я сейчас найду, Константин Владимирович! Укажите примерное направление.
— Там, — неопределенно махнул рукой Крюков. — Где-то там.
И сам снова шагнул в волны.
Фамилии на табличках были знакомые, с детства на слуху; лежали тут бывшие известные хулиганы и стахановцы, директора шахт и короли поселков, и даже одноклассники — все вместе, но могилы отца не было, сколько они ни бродили средь заросших травой и присыпанных осклизлым снегом могил. И вдруг Крюков, как недавно в морге, натолкнулся на знакомое, узнаваемое косоглазое лицо, и механично имя прочитал вслух:
— Егор Михайлович Фильчаков…
— Вот он! Вот он! — закричал непроизвольно. Подскочивший к нему помощник взял его под руку и повел на центральную дорожку.
— Домой поедем, Константин Владимирович. Нет ее здесь…
Крюков послушно поплелся за ним в микроавтобус.
На обратном пути он тупо смотрел в лицо водителя — меланхоличного, ко всему привычного и готового на все, человека — ну хоть бы мускул дрогнул, хоть бы веко дернулось!
— Ну ты и сука, — сказал ему Крюков, однако тот не расслышал или не обратил внимания.
Кочиневский поджидал у калитки, взъерошенный и одновременно какой-то прибитый.
— Валентина Степановна попала в больницу, — сообщил он, почему-то дергаясь. — Сейчас приезжал мэр города…
— В какую больницу?! — мгновенно взорвался Крюков. — Когда, почему?
— Пока в нормальную, — хладнокровно ответил охранник. — Но могут и упрятать в кемеровскую, если сейчас ее не заберем. У нее неадекватное поведение. Она хотела мужа своего из могилы выкопать, чтобы с собой взять…
Тянущая, мучительная боль в солнечном сплетении вдруг разом оборвалась, и один ее конец, будто отпущенная праща, стеганул по глазам…
Зубатый отрешенно посидел несколько минут, затем вспомнил, что надо бы осмотреть комнату Саши, схватил с вешалки пальто, кепку и остановился на пороге.
Если сейчас уйти, то завтра вряд ли удастся вернуться, а послезавтра — инаугурация, и этот кабинет уже будет занят. Так что и отсюда уходить нужно навсегда.
Он вернулся к столу, выломал из большой рамки и сунул в карман фотографии Саши и Маши, подергал ящики — мелочь всякая, ненужный мусор, который выбросить не жалко. Потом прошел вдоль длинных шкафов с сувенирами, из доброй сотни блестящих безделушек выбрал холщовое полотенце с тканым узором — память о пивной ярмарке, и успокоенный, плотно притворил за собой дверь.
— До свидания, — обронил секретарше.
Во дворе дома, возле парадного, стояла еще одна машина, с московскими номерами, так что приткнуть свою оказалось некуда. Войдя в переднюю, он услышал из распахнутых дверей столовой воркующий баритончик Ал. Михайлова и тихий, виолончельный распев бесприданницы. И эти непривычные уху голоса как-то сразу сделали обстановку неузнаваемой, возникло чувство, будто Зубатый пришел в чужой дом и теперь по-воровски подглядывает за чужой, существующей без него жизнью, а своя тем временем отделилась от общего течения и ушла, как дорога, в бесприютное, осеннее поле.
