«Они не люди», – холодно возразил разум. Не люди – нечисть, которая пришла убивать. И жалости они не достойны. Хотя Лиза и не жалела их. Она просто боялась новую себя – хладнокровную, жестокую; ту, которая без каких-либо сомнений сперва кровожадно и со злорадством всадила нож в горло одному человеку, а потом пристрелила другого. А вдруг такой она теперь и останется? Не способной на сочувствие и сострадание убийцей?
Лиза внимательнее вгляделась в лицо немца на берегу. Да, это был он, один из тех троих, что пили водку в разбомбленном магазине в Бресте. Она настолько хорошо запомнила эти немецкие физиономии, что сможет вспомнить их и на смертном одре.
– Вот это встреча! – одними губами сказала она и усмехнулась.
Палец лёг на спусковой крючок. Тогда Лиза, сама не зная, почему, оставила его в живых, а в этот раз он не уйдёт, узнает всё-таки вкус её пули. На берегу показался ещё один немец. Они с минуту постояли у воды, о чём-то разговаривая, а потом развернулись и неспешно двинулись к домам. Лиза спустила перекрестие прицела на голенище сапога и нажала на курок.
Немец припал на одно колено. Она смотрела, как беззвучно открывается в крике его рот, как второй в панике обхватывает друга за плечи и тянет вверх, прячась за его спиной. Боится, гадёныш. И правильно делает.
– Уже на позиции? – Рядом лёг Промахновский и вскинул свою винтовку. – Ты хоть немного спала?
– Да.
Он заглянул в прицел и с усмешкой присвистнул:
– Ого! Опять играешься, Лизок?
Лиза передёрнула плечами.
– Никак нет. Старого знакомого встретила. Вот, поприветствовала.
Промахновский повернул голову.
– Какого ещё знакомого?
– Долгая история.
– А я люблю долгие истории, – не отступался он.
Она не хотела рассказывать. Что-то держало её, не позволяло открыться перед Промахновским полностью – может быть, страх, а может быть, она просто всё ещё не научилась верить людям до конца. Но, поколебавшись с минуту, она всё же призналась:
– Я его в первый день войны видела, когда по крепости бродила. Они меня тогда за призрака приняли. – И с ненавистью сквозь зубы выплюнула: – Я рожи их поганые до гробовой доски помнить буду. В аду вспомню.
Промахновский чуть слышно засмеялся, его рука легла ей на плечо.
– Ты среди немцев уже настоящей легендой стала. – Он заглянул в прицел. – А почему пулей его не угостила?
Лиза не знала. Она не знала, почему не убила его тогда, и почему не убила сейчас, но, передёрнув плечами, уверенно ответила:
– На десерт оставила. Что-то мне подсказывает, что не последний раз с этим ублюдком видимся.
Вечером весь гарнизон собрался в комнате отдыха на празднование дня рождения ефрейтора Левченко – ему исполнялось сорок три года. Кто-то притащил гармонь и исцарапанную гитару без одной струны, и в тесном мрачном помещении зазвучала весёлая музыка. А Витя Елесин даже умудрился соорудить торт: несколько ломтей чёрного хлеба полили неизвестно откуда взявшейся сгущёнкой, а сверху воткнули ровно сорок три щепки – тоненьких, как былинки. Левченко, загадочно улыбаясь, задул их одним махом и схватил нож. Каждому досталось по небольшому кусочку «торта» с морковным эрзац-чаем в гнутых, потемневших от времени алюминиевых кружках.
На праздник заглянул и майор Конев, в качестве подарка преподнеся ефрейтору пачку папирос – редкость в Орешке. По большей части солдаты курили самокрутки, заворачивая махорку в вырванные из книг жёлтые листы. Левченко тут же принялся угощать ребят папиросками, и через пять минут под потолком комнаты отдыха витал крепкий сизый дым. Нестройным хором затянули грустную песню: «На позиции девушка провожала бойца, тёмной ночью простилася на ступеньках крыльца. И пока за туманами видеть мог паренёк, на окошке на девичьем всё горел огонёк…» Промахновский накинул на плечо ремень гармони и заиграл. И Лиза вдруг вспомнила танго, что он играл для неё – задиристое, громкое, ритмичное.
– Когда ты научился на гармошке пиликать? – спросила она его, когда он пригласил её на танец.
Гармонь перешла в руки именинника, и он, взяв сперва несколько неверных аккордов, заиграл вальс. Танцевала Лиза не особенно хорошо, но Промахновский уверенно вёл её.
– Да лет в пятнадцать ещё, – ответил он. – Парень один научил в детдоме.
– Ты детдомовский? – удивилась Лиза.
Он кивнул. А потом, когда праздник закончился и бойцы отправились спать, рассказал ей историю своего детства.
– Я одно знаю точно, – говорил он, смоля подаренную папироску и выпуская густые струи дыма и щуря глаз, – что родился в девятьсот двадцатом. Я себя чётко начинаю помнить лет с пяти. Вырос на улицах, беспризорником был… – Он покрутил папиросу в пальцах, затянулся. – Вроде и были у меня родители, а может, и не было их. Не помню. Только что-то такое смазанное, как сон далёкий. У нас с мальчишками своя банда была, бегали, еду выпрашивали у прохожих. Иногда гнали взашей, иногда перепадало что, булку дадут, конфету, пирожок. Однажды дядька один целый пятак отвалил. Я никому не сказал, накупил на всё сладостей и в одну харю, значит. От пуза наелся. Потом схватил патруль и в детдом меня. Вот, в общем-то, и всё.