Позднее на одном из берегов острова появился благоустроенный пляж с зонтиками и пологим песком.
На холме, украшенном мхом, выросла ветряная мельница. Её картонные лопасти были прикреплены к гайке, которая крутилась на вершине башни из спичек. Порывы ветра на уровне земли заставляли лопасти гудеть, если внимательно прислушаться.
Дороги, лестницы и площади были уложены и тщательно подметены. Наконец, Джонатан установил уличные фонари, подключённые к батарейке, которые зажигались по вечерам. Тогда деревья, дорожки и дома, казалось, оживали, маленькие овощные человечки казались целеустрёмленными, и это было то место, где хотелось жить.
Джонатан не особо хотел возвращаться в город. Серж, казалось, забыл тех детей; в любом случае он мог пойти к ним и сам, но он и этого не предлагал. Такая экспедиция не представляла бы никакого риска. Серж знал, как о себе позаботиться: его открытые и весёлые манеры, его смех, его внимание к людям, его дерзость и его жизненная сила очаровывали даже грубых и раздражительных, даже некоторых женщин. Не было такого места, где бы он не радовал людей и не получил бы помощи.
Молодому художнику нравился характер Сержа. Он мог представить себе ребёнка шести футов ростом, покрытого волосами или даже испорченного морщинами и убеждениями, этот новый Серж вынуждал его грустить, пока он представлял его с детским темпераментом и душой (не считая того, что её не существует.)
Через несколько дней языческий кулон больше не висел на шее мальчика. Джонатан не спросил, что с ним случилось. Было естественно, что этот эпизод так завершится.
Но однажды утром Серж сказал: – Мы можем поехать на автобусе? Да? – И вот они в городе. Вскоре они нашли тот самый дом, ту самую дверь. Они позвонили, ответа не было. Время близилось к полудню.
– Возможно, они в школе, – сказал Джонатан, не знавший расписания школьных каникул. Серж спросил:
– А где же тогда они обедают?
– Думаю, в школьной столовой, а их мать на работе, – сказал Джонатан. – Давай тоже поедим, а потом вернёмся.
Он упрекал себя за то, что далёк от нормального мира – эта свобода и это отвращение закрывали любой доступ к лабиринтам и тюрьмам, поглощающим детское население, и он больше не знал, как поддерживать с ним связь. Огромная ежедневная депортация, которой они подвергались, оставляла его печальным и покорным.
И поскольку Серж больше не участвовал в этом ритуале, дети стали для него такими же недоступными, как и для Джонатана. Они пообедали.
В Париже Серж был сущим дьяволом в ресторанах. Он разговаривал чересчур громко, он таращился на всех и всё комментировал; он переворачивал тарелки и опрокидывал еду на скатерть; он шатал стол, звенел стаканами, запихивал в них хлеб, ронял вилку и бросался за ней на землю, где стоя на четвереньках, с шумом ползал между ног взрослых; он заказывал три блюда, а затем отдавал предпочтение корочке хлеба, лез пальцами в чужие тарелки или подкладывал туда свою еду; но самое главное, он смеялся, волновался, подыгрывал Джонатану и доводил до бешенства официантов.
Джонатан восхищался этой суматохой. Он видел дальше других. Несмотря на всю неприятную сторону ситуации, он чувствовал правду, на которую указывал ребёнок. За ширмой манер, которых он не одобрял, он видел модель, которой сам хотел бы подражать. Ибо с Сержем он был подобен странствующему ученику, который через долины и горы, реки и леса, равнины и берега искал учителя – точнее очевидца – и наконец, обрёл его. Но этот учитель сам не понимал своих знаний; только те, кто искали его, отвергая гениев и шарлатанов, могли понять его урок; остальные же будут его осмеивать, унижать, гнать и преследовать.
Позже Серж осознал, какое недовольство он вызывал. Теперь его публичные трапезы были вполне благонравны. После тарелки мясных закусок, из которых он ел только корнишоны и масло, он неизменно выбирал почти сырой стейк с жирными чипсами, а на десерт шоколадное мороженое, покрытое взбитыми сливками, которое он рубил и перемешивал в кашу. Мороженое он оставлял, только когда ему становилось слишком холодно, то есть, когда достигал дна вазочки. В хороший ресторан водить его было бесполезно; тем не менее, Джонатан выбирал поприличнее, чтобы еда выглядела хорошо, и он мог немного насладиться покоем.
После обеда они снова пошли к дому троих детей, звонили и стучали, всё тщетно. Они сдались и искали, чем бы занять себя до отправления автобуса.
В единственном городском кинотеатре дневных сеансов не было. Была программа гетеросексуальных порнофильмов по субботам после полуночи.
Город был заброшен. Ни единого ребёнка на улице. Значит, каникулы ещё не начались, и сегодня была не среда.
– Это трудовой лагерь, – сказал Джонатан. – Не стоило приходить в неподходящий день.
– Я не знал, – извинился Серж.
Замечание Джонатана не было адресовано мальчику: он видел пустые улицы, пустые кафе, безлюдную реку, скучающих лавочников, и он чувствовал тишину, в которой эхом разносились их шаги.
Они лениво прогуливались. Когда открылись магазины, они начали вяло делать какие-то ненужные покупки.
