Даже забавно, как быстро он подстраивается под мой темп. Я останавливаюсь, поднимая руку, как регулировщик: «Стой», — но он игнорирует меня. Я делаю шаг, и он делает шаг. Я смеюсь, и он садится. Внезапно мы оказываемся в ситкоме, хотя, кажется, никто не смотрит, даже пара хиппи в парке занята своими делами.
Я возвращаюсь к ним.
— Эй, вы не могли бы подержать свою собаку?
— Она не наша, — говорит женщина. Ей могло быть лет тридцать или пятьдесят, с загорелым лицом и торчащими светлыми волосами, напоминающими утиный пух. Толстовка Seahawks свисает до середины колен поверх длинной юбки с принтом. — Никогда не видела ее раньше.
Парень с ней выглядит так, как будто он жил на улице с Лета Любви* (Лето любви (англ. The Summer of Love) — лето 1967 года, когда в квартале Сан-Франциско под названием Хейт-Эшбери собралось около ста тысяч хиппи, чтобы праздновать любовь и свободу, создавая тем самым уникальный феномен культурного, социального и политического бунта.). Единственная седеющая коса свисает через плечо, небрежно заплетенная, но чистая. Он улыбается, и на солнце сверкает серебряный зуб:
— Умная, однако, псина.
— Как ты можешь судить? Я никогда не держала собак.
— Все дело в глазах, — объясняет он. — Она слушает, видишь?
— Она?
Он сверкнул еще одной серебристой улыбкой.
— А ты не любительница собак.
Я вдруг понимаю, что смеюсь, очарованная им.
— Вы можете просто подержать ее, чтобы я могла выбраться отсюда?
— Без проблем. — Он один раз указывает на землю, и собака садится, ожидая следующей команды. Когда он разжимает ладонь, она падает на живот. На тыльной стороне его левой руки я замечаю полдюжины крестиков внутри круга.
— Что означает ваша татуировка? — спрашиваю я.
— Уроки. — Его зрачки такие черные, что, кажется, пульсируют. — Вещи, которые я никогда не должен забывать.
Женщина рядом с ним говорит:
— Не верьте ничему, что он вам говорит. Однажды он рассказывал, что каждый крестик — это человек, которого он убил в битве. Давайте, спросите его, в какой именно.
— И в какой же? — решаю я подыграть.
— При Ватерлоо.
— 10-
Иден была первым человеком, которого я когда-либо встречала, который верил в прошлые жизни. До этого у меня была дикая выборка религий в разных местах, от мормонизма до пятидесятничества и пресвитерианства, рожденного свыше, и ни одна из них меня не убедила. Но вселенная Иден была больше и сложнее, чем любая, о которой я когда-либо слышала, и гораздо более интуитивной. Для нее идея о том, что мы перевоплотились, была очевидным продолжением жизненного цикла. Всей жизни. Все вращалось в постоянно движущемся колесе рождения, роста и распада, океан вокруг нас и Млечный Путь над нами, и все галактики за пределами нашей, бесчисленные, как папоротники, разворачивающиеся вдоль обочины дороги. Бог был не там, наверху, в каком-то небесном царстве, а здесь, в мире, в комьях грязи и росе, в терпении паука, который жил за банкой из-под сахара, в изысканных нитях ее паутины. Смерть не была концом так же, как единственная содрогающаяся волна на Португальском пляже не могла перестать двигаться. Она смирилась с этим, но я все еще боролась.
* * *
После того, как было найдено тело Дженни, расследование растянулось на месяцы. Эллис Флуд и его команда опросили полгорода, по крайней мере, так казалось, пытаясь докопаться до сути этой тайны. Ее отец и Калеб, все друзья Дженни и ее коллеги по винограднику в Бунвилле. Джек Форд был естественным первым подозреваемым. Он был странным человеком, и все знали, что он слишком много пил. Кроме его жены, которая внезапно ушла от него, когда Калебу и Дженни было шесть лет, не оставив никаких следов своего местонахождения, он не был близок со многими людьми, включая своих детей. Не раз я видела, как Калеб вздрагивал, когда Джек называл его по имени, но это не было доказательством. Эллис Флуд вообще не нашел ничего, что могло бы его уличить, и поиски продолжались.
Оказалось, что Дженни вела дневник, который был обнаружен, когда полицейские обыскали ее комнату. Страницы были в основном заполнены загадочными стихами и текстами песен, но за несколько месяцев до ее смерти было несколько записей о желании покинуть дом, как это сделала ее мать, исчезнув без единого слова. Все было невыносимо. Она не могла остаться. «Я больше не могу этого выносить». Таков был общий тон того, что она написала, но там не было ничего конкретного о давлении или страхах, или о том, почему она чувствовала себя такой отчаявшейся сейчас, на грани отъезда из дома в колледж. Имело это смысл или нет, но общая теория заключалась в том, что Дженни собиралась сбежать в ту ночь, когда исчезла, но вместо счастливого побега пересеклась со своим убийцей. Что касается того, кем мог быть этот человек, то никаких реальных зацепок не было. Он мог быть бродягой, проходящим мимо, или жить здесь, среди нас, скрытый на виду.
