По просеке тоже гулять не рекомендовалось, так как подобных гуляк немедленно поливали из пулеметов. Кравченко от скуки шатался по лесу с винтовкой, заходил иногда на нейтральную зону и для собственного развлечения постреливал в немецких часовых. Делал он это без всякого озлобления, только ради спорта. Немцы тоже делали подобные вылазки. Часто затевалась нешуточная перестрелка, заканчивавшаяся артиллерийской стрельбой, с немецкой стороны.
Дней за 10 до русского Рождества немцы вдруг почему-то притихли. Совершенно прекратились артиллерийские обстрелы, на поиски наших разведчиков и одиночную стрельбу с русской стороны они или совсем не отвечали, или отвечали нехотя, точно отмахиваясь от надоедливых мух. Кравченко и младшие офицеры сотни недоумевали. В чем дело? Что такое случилось с лихими немецкими драгунами? Решили навести справки. Послали самых опытных разведчиков. Ночью, они, перейдя нейтральную зону, и обойдя передовые посты, подползли к неприятельской заставе.
Кравченко, ожидавший их под елкой на нейтральной полянке, тщетно прислушивался, ожидая, когда загремят разрывы ручных гранат и начнется, как он называл «на лужайке детский крик». Ничего подобного не произошло. Он начал уже беспокоиться: не попались ли его разведчики в ловушку. А вдруг немцы перехитрили и поймали молодцов как в сети рыбу?
Он хотел вернуться к своей заставе и, взяв полувзвод, идти на выручку, как вдруг услышал около себя шорох. Кто там? Неужели разведчики вернулись без всяких результатов? Так и есть. Из снежного сугроба вынырнули две фигуры в белых обмерзлых балахонах.
Кравченко выругался.
— Ну что же вы, так вас и так, ничего не узнали? А еще разведчики… Ему было обидно, что два самых лихих казака из его сотни, Кибирев и Золотухин, не выполнили приказания и повернули обратно.
— У заставы были?
— Так точно были…
— А почему гранаты не кидали?
Казаки смущенно топали на месте…
«Тут что-то неладно, — подумал Кравченко, — не такие ребята, чтобы испугаться».
— Никак невозможно было ваше высокоблагородие, — наконец, заговорил маленький рябой Кибирев.
— Почему невозможно? Ну, расскажите толком.
— Так что, подползли мы к ихней сторожке. Золотухин обошел слева, чтобы в случае чего оттуда мне помогчи, а я в ихнюю избушку в окошко с правой стороны глянул. Гляжу — в хате свет, сидят немцы за столом, а на столе елочка горит, вся разукрашенная. Немцы, видать не то чтобы пьяные, а веселые. Поют себе песни, будто никакой войны нет. А уж мы с парей Золотухиным ползли так рисково, только бы поскорей. И никого не встретили. Ну, я постоял, постоял, подумал — трахнуть им в окошко гранатку, а потом вроде совестно стало. Не иначе, ваше высокоблагородие, как немцы свое Рождество справляли. Только мне невдомек, чего это они так рано собрались. До нашего-то, почитай, две недели еще осталось.
Кравченко расхохотался. Вся досада его на казаков прошла.
— И в самом деле, ребята, у немцев сегодня первый день Рождества. Они его раньше нашего справляют, на 13 дней. Бог с ними, хорошо сделали, что не подняли шуму.
Возвращаясь назад, Кравченко, может быть, впервые за полтора года войны, подумал о том, что в сущности никакой злобы к противнику у него не было и не могло быть. Воевал честно, исполнял все приказания, ходил в конные атаки, 12 дней блуждал в неприятельском тылу. Молодой энтузиазм бессознательно увлекал его в самые рискованные предприятия. Но ни в себе самом, ни в своих казаках он ни разу не замечал даже тени какой-нибудь ненависти.
Рассказ Кибирева о немецкой елке разбудил его детские воспоминания. Хорошо бы сейчас тоже посидеть дома у елочки. Горят свечки, висят конфеты, пряники, всякие финтифлюшки. Наверху, непременно звезда. Внизу вата, вроде снега, а на ней подарки. И каждый должен нырять под елку и доставать свой пакет. А ночью, когда все разойдутся, — хорошо потихоньку обдирать елку. Натащить в кровать всякой всячины и так заснуть в куче пряников, с измазанными шоколадом лицом и руками. — Фу ты чорт!
Кравченко устыдился своих воспоминаний. Хорош, нечего сказать, командир сотни! Казаков за всякую всячину под арест сажает, а сам думает о том, как ночью елку обдирать.
Утром, за скромным завтраком в сторожке лесника, Кравченко был хмур и задумчив. Младшие, офицеры, по возрасту мало отличавшиеся от своего командира, исподтишка подсмеивались над его настроением.
— Ну, ты чего засох, Петя, — спросил наконец сотник Кайдалов. — Выпей лучше водки и все пройдет.
Кравченко машинально выпил полстакана, закусил ветчиной.
— Знаете что, ребята. Давайте устроим номер. Скучно так зря сидеть.
— Какой же это номер ты думаешь? Командир полка и так на нашу сотню косится. Начальство, брат, не любит наших фантазий. Достаточно, что тебе въезд верхом в женскую баню гладко сошел. Могли бы разжаловать.
— Я тебе про дело, а ты женскую баню вспомнил. Теперь я другую штуку придумал. У немцев, друзья, через несколько дней Новый Год… ну…
— Ну и ты хочешь им бенефис закатить?..