Но сегодня канун Троицы. И мне не хочется забивать себе голову печальными размышлениями. Сегодня у меня памятный день. Я захожу в цветочный магазин и, внутренне чуть подсмеиваясь над собою, покупаю алую розу. Только одну. Это моя маленькая тайна…
Мне немного стыдно ловить на себе насмешливый взгляд продавщицы, непременно думающей, что роза эта предназначена какой-нибудь даме сердца. Бог с ней. Пусть думает, что хочет. А мои мысли далёки от этого.
…Конец прошлой войны… Этот же самый город… Понтонный мост и четкое цоканье копыт по деревянному настилу…
Я верхом на темно-гнедой красавице «Астре». Мне двадцать лет, но в прошлом у меня два с половиной года войны, три ранения и тусклое серебро погон на детских, хрупких плечах. Обветренное загорелое лицо забинтовано «гиппократовой шапкой» — после удара венгерской саблей, едва не снесшего мне головы… За мной — сотня… Это звучит слишком громко и гордо для … восемнадцати человек, оставшихся из 120 после двенадцатидневного блуждания в неприятельском тылу.
На нас никто не смотрит. Публика равнодушно проходит мимо. Может быть, потому, что война уже всем надоела. А, может быть… Мое сердце сжимается от боли и я чувствую, как беленький эмалевый крестик давит мне грудь… Может быть, потому, что мы отступаем… Никому нет дела до наших потерь, ранений и жертвенности. Отступающие не вызывают симпатии…
И вдруг у самого конца настила, уже на камнях мостовой, я вижу девушку в голубом платье. У нее огненно рыжие волосы, как на картинах Тициана. Оки прекрасны, точно колеблемое ветром далекое зарево пожара. Она еще подросток, у нее чистое свежее лицо и внимательные широко раскрытые голубые глаза. В ее руках алая роза.
Я отвожу глаза и хочу проехать мимо этого огненно-голубого видения и вдруг чувствую, как что-то яркое, подброшенное вверх, падает на мою левую руку с поводом.
Это — роза, которую держала девушка с тициановскими волосами. Я едва успеваю поймать ее свободной правой рукой.
Мое сердце наполняется благодарностью и нежностью к этой милой девушке. Мне дорог ее привет. Я вижу, как ее лицо покрывается краской внезапного смущения, когда я, остановив лошадь, бережно прижимаю к губам драгоценный подарок.
И внезапно мне приходит в голову жестокая мысль: ведь мы же отступаем! Мы недавно после упорных боев оставили Митаву и, наверное, скоро оставим и этот город и вместе с ним чудесную девушку, подарившую мне алую розу. Краска стыда покрывает мое лицо. Мне кажется, что она проходит насквозь через бронзовую кожу и белый бинт, которым я перевязан.
Разве я заслужил эту розу? Цветы дарят победителям, входящим в завоеванный город, а не отступающим.
Резким движением я срываю с груди эмалевый крестик и бросаю его к ногам растерявшейся смущенной девушки.
В тот момент мне кажется, что я не имею права, недостоин его носить…
Пришпорив «Астру», я съезжаю с моста и, не оглядываясь назад, рысью еду направо по набережной…
Я иду домой, грустно улыбаясь воспоминаниям, сжимая в руках купленную розу. Она вызывает в моем воображении ласковую девушку у моста. Мои мысли сейчас так далеки от ждущей меня дома женщины. Конечно, я отдам ей эту розу. Но я никогда не рассказывал ей этой истории. Это мое, личное. Пусть нас связывают, какие угодно отношения, но есть уголки, в которые нельзя пускать даже самых близких.
Я не сомневаюсь в том, что и у нее есть подобные же воспоминания. Я хорошо знаю, что иногда, в грустные минуты, она достает из своего секретера маленькую шкатулку, в которой хранятся какие-то былые сувениры.
Однажды, в раздражении, она кинула мне резкую фразу о том, что только один человек на всю жизнь запечатлелся в ее памяти, когда ей было пятнадцать лет, и воспоминания о нем не могут стереть никакие другие люди, как бы она их не любила.
— Если б я только могла его встретить!
Она произнесла эту фразу с поразившей меня искренностью, так непохожей на ее обычные разговоры.
Я от души посочувствовал ей. Если б я мог встретить девушку с огненными волосами!
Сегодня мне почему-то особенно грустно.
Может быть потому, что накануне меня опять раздразнил ее очередной туполобый поклонник. Мне кажется, что я сейчас способен открыть свою маленькую тайну. Так хочется поделиться ею с кем-то близким.
С этими мыслями я поднимаюсь по лестнице и открываю дверь квартиры.
Что это? В прихожей горит свет. Она собирается, уходит и надевает пальто, поданное ей гостем.
— А мы идем в театр, — обращается она ко мне с деланно-приветливой безразличной. вежливостью.
Господи! Как я ненавижу этот изысканный тон, которым она говорит со мной в присутствии посторонних. Сдерживаюсь и с каменным лицом, вежливо раскланиваясь, прохожу мимо.
Желание поделиться с кем-то моими воспоминаниями быстро угасает. Здесь мне не с кем делиться…
Оставшись один, я погружаюсь в раздумье. В сущности, что мешает мне расстаться с домом, в котором порой я так остро чувствую себя лишним? Я знаю, что понять меня до конца могла бы только та девочка в голубом платье, кинувшая мне, побежденному, розу.
Нет, я не могу больше, я уйду…