Бывшие солдаты сникли. Они уже были готовы уходить, как со связки бревен поднялся Кирот Энтавия. Отставной фалаг чуть вразвалочку подошел к надсмотрщику, оказавшемуся почти на голову его выше, и, смерив того взглядом снизу вверх, проговорил:
— А ты что-то имеешь против армии, смугляшка?
— Имэю и много.
— Дай ка угадаю, солдаты зажарили на костре твою любимую овечку?
— Нет, — мефетриец отодвинул край своей шерстяной накидки, показав старое рабское клеймо и висевший на серебряной цепочке кулон вольноотпущенника. Взяв свисток, он издал пронзительную трель и ухмыльнулся. Позади него начали появляться такие же смуглые мужчины в соломенных шляпах и коротких шерстяных накидках поверх серых туник.
— Ну вот и устроились на работку, — еле слышно прошептал Мицан, подбирая с земли камень.
Посмотрев на друга, Скофа последовал его примеру. В его руку сам собой лег кирпич. Но бывший фалаг, казалось, не замечал выходящих из палаток людей с дубинками. Нагло улыбнувшись, он подошел почти вплотную к надсмотрщику, сплюнув ему под ноги.
— За бунт клеймо получил?
Надсмотрщик недобро скривился. Людей за его спиной становилось все больше. Уже почти два десятка мужчин поигрывали дубинками, некоторые из которых были окованы бронзой.
— Счэтаю до трэх, чтобы ты и твои живодэры в красных трэпках свалили на хер с моего участка. Раз. Два…
— Так я и думал. Эй, мужики, у нас тут рувелитская банда нарисовалась! А ну бей этих скотов!
Дубинка метнулась к голове бывшего фалага, но тот проворно увернулся, а затем ударил в живот главного надсмотрщика. Издав булькающий звук, тот свалился к ногам Энтавии, тут же получив смачный удар сапогом в челюсть. Словно по призыву боевого рога, все ветераны повскакивали со своих мест.
— Бей рувелитов! — взревели два десятка глоток.
Тут же в явно не ждавших подобного отпора мефетрийцев, полетели кирпичи и камни, а следом налетели солдаты.
Скофа бил, укорачивался от палок, снова бил, пропускал удары и вновь бил и бил. Привыкшие к покорным, скованным цепями и страхом людям, что на удар могли ответить лишь мольбой или приглушенной бранью, надсмотрщики сами становились легкими жертвами для мужчин, отдавших двадцать лет войне и битвам. Их дубинки обращались против них самих, легко переходя в руки ветеранов, а камни и кирпичи, коих тут было в достатке, превращались в грозное оружие. Не прошло и пары минут, как между палатками лежало два десятка окровавленных и стонущих людей, над которыми возвышалась дюжина тяжело дышавших ветеранов. Единственный, кто так и остался сидеть, был Шантаро Цаги. Бывший снабженец тихо поскуливал и что-то причитал на джасурике, обхватив голову руками.
— Надо бы их обыскать. У таких сволочей всегда серебро имеется! — предложил один из ветеранов, запустив руку под тунику распластавшегося надсмотрщика, вверх соломенной шляпы которого был смят и стремительно набухал от крови. — Вот херня, пусто!
— Ну точно рувелитские недобитки, — произнес пнув его сапогом стоявший рядом невысокий солдат с жидкой бородкой, в которую словно перетекало по лошадиному вытянутое лицо. — И ещё где? Прямо, сука, в сердце нашего государства. На, сука! Получай, сука!
Пинки по телу отдавались гулким звуком, будто бы сапог ударял не по живому человеку, а по мешку набитому зерном или соломой.
— Кажись этот уже подох, Тэхо. Всё, некогда по карманам шарить. Надо свалить, — проговорил фалаг, кивнув в сторону палаточного лагеря. С дальней стороны, где рабы разбирали какое-то большое каменное здание, к ним уже бежали другие надсмотрщики и городские стражи.
— И этого в чувства тоже приведите, — добавил он, кивнув на снабженца.
— Эй, Цаги, оживай давай, нас бить идут. Бегут даже, — проговорил Тэхо, без всяких церемоний хлестнув снабженца по щекам.
— Что же вы натворили, идиоты! — простонал тот.
— Как что? Отстояли честь армии! Всё, вставай давай, а то, клянусь Мифилаем, мы тебя тут оставим.
— Но всё мое дело… — договорить он не успел. Удар в челюсть повалил Шантаро Цаги с кучи камней на землю.
— Не стоит ни хера, по сравнению с достоинством воина, — проскрежетал Кирот Энтавия. — Всё, бегом отсюда.
И они побежали. Побежали прочь от гавани, разделяясь и разбегаясь по улицам и переулкам квартала.
Скофа бежал куда-то по людным улочкам, расталкивая прохожих, перепрыгивая через тележки и удаляясь всё дальше и дальше от моря. Он бежал один, потеряв своих братьев ещё где-то в самом начале этого забега. Бежал до тех пор, пока воздух в его легких не начал закипать, превращаясь в бушующее пламя, а сам он не рухнул на колени возле дверей какого-то здания. Привалившись к нему спиной, он прикрыл глаза и постарался восстановить дыхание.
Великие горести, похоже удача окончательно от него отвернулась. Надо же было им так нарваться, да ещё и так закончить разговор…
