Если не считать глаз и улыбки. Глаза прорезывались сквозь очки в стальной оправе, острые, как куски нефрита. А в улыбке вспыхивали тайна и сумасбродство – нечто среднее между Моной Лизой и Морком с Орка. Старик весело выдержал паузу, освещая нас этим своим лицом, затем протянул пятнистую руку мне – я стоял ближе. Я бы не удивился, если бы увидел камешек в его ладони и услышал: «Ну, Кузнечик… ты наконец пришел».
Но он заговорил по-английски, и речь его была устарела и ясна, как страницы старой книги, что лежала у меня в гостинице:
– Джентльмены, прошу вас… вы не зайдете?
Я пожал ему руку. Вроде имело бы смысл надеяться, что мне хватило остроумия ответить: «Доктор Фун, я полагаю?» Вместо этого я пробубнил:
– Ага ну да мы бы с восторгом господин Юн-лоб… польщен.
Девочка придерживала дверь и слегка кланялась нам по очереди, когда мы гуськом проходили за ее прадедушкой в дом. Мы миновали крохотную прихожую и очутились в комнате, служившей, видимо, кабинетом и гостиной. Окна почти занавешивала серо-зеленая листва склоненных эвкалиптов, но здесь было вовсе не сумрачно. Воздух казался даже светлее, чем снаружи. В древней мебели сиял свет, точно опята в гнили. Мерцал в старой выглаженной штукатурке и блестел в сеточке трещин на кожаной обивке. Сияло даже темное дерево кухонной двери и книжных шкафов, за многие годы вытертое до роскошного глянца.
Стены почти голы – только длинный календарь с каллиграфией и обрамленный снимок студентов, позировавших в черно-белом прошлом. Пол натерт, и на нем почти ничего нет – только торшер, пустая ваза и три предмета мебели: кожаный диван, кушетка на двоих и набитое кресло, которому самое место в гостиной Среднего Запада в двадцатых. Явно кресло доктора. Он встал рядом, улыбнулся, кивнул редактору и маленькому Блину на диван, а мясистому фотографу – на широкую кушетку. Мне же, точно студенту, вызванному в кабинет к преподавателю на небольшой тет-а-тет, выделили керамическую вазу.
Когда мы наконец разместились к хозяйскому удовлетворению, Фун Ю-лань опустился в кресло, сложил руки на коленях и выжидательно мне улыбнулся. Кровь прилила к моим щекам, а голова опустела. Я неловко забормотал – принялся всех знакомить, что-то объяснять. Какая-то муть. Вряд ли я запомнил бы хоть слово, произнесенное в этой комнате, если бы в панике не сунул руки в карманы мешковатой куртки сафари и не нащупал диктофон Блина. Мне хватило журналистского присутствия духа тайком нажать кнопку.
И теперь, спустя недели, на расстоянии тысяч миль, когда я расшифровываю эту запись в тиши собственного кабинета – дабы выжать из кассеты хоть каплю азиатской мудрости и переслать ее другу-священнику в город отступников Беркли, – неловкость беседы по-прежнему почти невыносима.
ВСТРЕЧА С ФУНОМ —
КАМПУС ПЕКИНСКОГО УНИВЕРСИТЕТА —
ЗА ДЕНЬ ДО МАРАФОНА
Д-р Фун: Позволите ли попросить для вас, джентльмены, чаю?
Американцы: Ой, да. Да. Конечно. Пожалуйста.
Фун: Хорошо. Прошу простить.
Распоряжение отдано по-китайски. Слышно, как по полу стучат деревянные сандалии правнучки и скрипят петли кухонной двери. На мгновение, пока дверь не закрылась, отчетливо слышно, как биг-бенд наяривает классическую «Пой, пой, пой».
Фун: Итак, прошу вас, расскажите, что привело вас всех в Китай?
Блин: Господин, я, ну… я тут живу… учусь в этом самом заведении.
Фун: Да? И что вы изучаете, если мне позволено спросить?
Блин: Китайское законодательство и легкую атлетику.
Фун: Очень хорошо. А все прочие?
Дебри: Все прочие – журналисты, господин.
Фун: Прошу вас. С годами я стал глуховат.
Дебри: Все прочие – журналисты! Мы пишем о марафоне! Пекинский закрытый марафон. Он завтра. Пол – вот он – редактор журнала; Брайан – фотограф. А я репортер.
Фун: А! Спортивный репортер…
Дебри: Не совсем. В основном проза. Рассказы, романы. Вообще-то, у себя на родине я довольно крупный писатель.
Отчего янки приглушенно фыркают: ну ты его послушай, а? Крупный Писатель на родине!
Дебри: И еще я большой поклонник «И-Цзин», китайской Книги Перемен. Преданно сверяюсь с «И-Цзин» уже десять с лишним лет, каждый день кидаю жребий.
Снова фырчки, глухие и задавленные. Ух ты ох ты, он еще и на «И-Цзин» гадает, ну ты подумай.
Но
Все это милосердно прервано скрипом двери и звяканьем чайных чашек.
Американцы: Спасибо. Очень вкусно. Еще как. Вот чего нам не хватало…
Фун: Очень рад.
Ерзанье. Хлюпы. Звон фарфора о фарфор.
А он сидит, терпеливый такой, и молча веселится.
Дебри: Ну и в общем, вот мы приехали. Как вы живете, доктор? Ну то есть – чем занимались все это время?
Фун: Я работал.
Дебри: Преподавали?
Фун: Нет. Работал над книгой.
Дебри: Замечательно. И над какой книгой вы работали?
И опять – неуловимый миг безмолвного веселья.
