Вдруг капельница очнулась от грез. Ее поставили к маленькому мальчику, который почти умирал.
Она старалась изо всех сил… Она прокапывала ему вместе со спасительной жидкостью и свою мечту. Ворчал пузатый пузырек, недовольный крепостью лапок зажима. Но мечта была сильнее. Мальчик к утру почувствовал себя лучше и даже повеселел.
А наша капельница? У нее закружилась голова. Она покачнулась и упала. Да так неловко, что сломалась…
— Ой! — воскликнула Аня и нахмурила брови. — Ее починят?
— Нет. Ее переплавят и сделают на заводе из нее, что бы ты думала? — Не знаю.
— Ручку для зонтика! И осуществится ее мечта…
— Она будет счастлива? — Кто знает? Наверное…
Благородная Эльмира… И вдруг смешался день с ночью, тьма со светом, и встревожился больничный воздух. У Эли гибнет кровь, отравленная химией.
Сознание… Оно на некоторое время возвращается к ней.
«Что со мной стало? Какая я? Мне не дают зеркало. Я их понимаю. Они боятся расстроить меня. Совсем недавно я была человеком, женщиной. А сейчас? У меня разбегается взгляд и не работает правая рука. Я уже никто. Я — тень… Ариэль покинул эти берега и где-то крушит моим отчаяньем океан… Моя телесная оболочка тает. Конец этому — тлен. Остается душа.
Ты идешь ко мне со шприцем. Ты дежуришь сегодня, да? Мне нравятся твои веснушки. И уколы ты делаешь совсем не больно. У тебя розовые щеки и рыжие глаза. Глаза рыси… В тебе жизнь. Красивое слово ЖИЗНЬ. Я говорю это без зависти. Совсем наоборот — я любуюсь тобой.»
— Она вас спутала с другой медсестрой. Она ее полюбила и всегда ждет ее дежурства.
— Ничего-ничего. Я тоже сделаю укол не больно.
— Эльмирочка, дай руку.
— Смотрите, сколько цветов вокруг! Прямо тут, у моей щеки! Я лежу на лужайке, усыпанной цветами. Сейчас, ты только не уходи, я нарву тебе их.
Лилия Федоровна отводит ее руку от наволочки из ткани в цветочек.
После укола легкое забытье. Потом опять пробуждение и испуг.
— Юра! Юра!
— Я здесь.
— Юра… А вдруг ты меня уже не любишь такую? А только жалеешь? Меня жалко, да? Жалость убивает.
«Милый мой, один Бог знает, как я тебя люблю… Хотя я и молчу — ты слушай меня. Я смотрю на тебя, как тогда давно, на нашей свадьбе. Смотрю и люблю… Так случилось, потому что я долго была без тебя. Слышишь? Меня как будто кто-то зовет. Смотри мне в глаза и слушай, что я тебе буду говорить.
Юра, я скажу теперь самое главное, что очень давно хотела сказать. За свои 24 года я прожила настоящую, полную жизнь. Понимаешь? Прожила СВОЮ жизнь… Она мне, как подарок. Я ни о чем не жалею.
Наша любовь. И те розы на скамьях в далекой Уфе. Наш сын. Какое счастье, что он у нас есть! Я скучаю по нему… Очень! И еще… Да, я познала радости и огорчения сцены. Успела пробежаться по ее доскам… Многим не удается познать столько счастья даже за длинную жизнь!
Давай поцелуемся как на той далекой нашей свадьбе. Когда-нибудь мы — дети вечности — будем все равно вместе…
И не надо грустить. Все было здорово! Я люблю твои песни, твоя слава кружила и мою голову. Потому что мы одно целое.
Как сладко слушать капель! Это весна? Скажи, это весна?» Лилия Федоровна подошла к окну.
— Громко же стучит эта капель по карнизу. Прямо сил никаких нет! Увидела светящиеся глаза дочери и поняла, что та радуется этим звукам, звукам весны…
— Да, да, Эльмира, это весна! Слушай ее, слушай!
Больничная ночь. Она живет ожиданием жертвоприношений… Зловещий свет притушенных ламп, и мертвящий звон тишины.
— Мое дежурство. Неужели этой ночью что-нибудь произойдет? Я не хочу. Только не сегодня. Сегодня 13 марта. Эльмира считает это число счастливым для себя, — веснушчатая медсестра рывком открывает дверь в ординаторскую. За ширмочкой, где кушетка, неловко обрывается какое-то движение.
— В пятнадцатую вызов, — говорит она в пустоту ординаторской и закрывает за собой дверь. За ней выбегает дежурный, застегивая на хожу халат.
Долгие ночные часы. Они тянутся, сопровождая конвоем странных галлюцинаций обрывки снов.
Вдруг перед рассветом забегали врачи, приехал главный. Рыжая медсестра, передвигая будто ватными ногами, поднимается на тот этаж. Дверь реанимации на секунду распахнулась. Медсестра увидела Эльмиру. Та лежала лицом к двери. Широко раскрытые глаза, казалось, смотрели прямо на нее. Дверь закрылась.
Веснушчатая подошла к окну. Раннее питерское утро. Серое и будто дождь. «…Пусть ты вспомнишь перед смертью ливень, я готова иссушить его… А я вспомню дождь, обычный, серого цвета дождь…» — Это мне дала прочесть в своем дневнике благородная Эльмира.
Из реанимации послышался стон. Это ей возвращают жизнь. Пытаются возвратить жизнь… Стон прекратился. Вскрикнул чей-то женский голос и смолк.
Дверь реанимации широко распахнулась. Из нее вышел бледный врач и пошел прочь. Рыжая увидела Эльмиру. Глаза ее были уже закрыты, и подобие улыбки забылось в излучине губ…
На небе вороны, под небом монахи,
И я между ними, в расшитой рубахе.
Лежу на просторе, светла и пригожа.
И солнце взрослее, и ветер моложе.
Меня отпевали в громадине храма.
Была я невеста, Прекрасная Дама.
Душа моя рядом стояла и пела,
А люди, не веря, смотрели на тело.
