От проносящегося мимо поезда дребезжали окна, Партс ждал, пока состав проедет, прежде чем снова взялся за работу. Он бы с удовольствием переехал в какой-нибудь другой район, но особого выбора не было, к тому же дом целиком принадлежал им. Это было роскошью по сравнению с положенными девятью метрами на человека. Проживанием в отдельном доме можно было даже похвастаться и поймать завистливые взгляды. В свое время дело решилось при помощи Конторы, коньяка и трюфелей. Подруга жены выдала справку, что она ждет двойню, а Партс нашел далеких престарелых родственников, которые захотели переехать к ним. Потом никто не поинтересовался ни двойней, ни родственниками. Тогда он думал, что привыкнет к поездам, но ошибся.
Жена напрасно полагала, что рукопись никто не читал, Контора ознакомилась с текстом и согласились, что направление выбрано правильно. Однако Партс знал, что других коллег, работающих над аналогичными темами, не привлекали к операциям вроде слежки в кафе. Они сидели в отделах Конторы и читальных залах библиотек, работали в редакциях газет или числились писателями, получали награды и ездили в Москву. Все они издавали книги по данной теме. Они делали то же, что и он, но у них условия работы были иными. Товарищ Барков служил начальником следственного отдела Комитета госбезопасности Эстонской ССР и заканчивал работу над диссертацией, посвященной переходу буржуазных националистов Эстонии на сторону фашистов. Ему наверняка помогала жена, которая вела архив, приводила в порядок бумаги, переписывала рукопись набело и заботилась о том, чтобы Барков мог сконцентрироваться на самом важном. Или это делает секретарь. Или даже несколько секретарей. То же относилось и к Эрвину Мартинсону, который писал очень много. На столе Партса лежала стопка листов, покрытых исправлениями, восклицательные знаки настойчиво бросались в глаза, требуя немедленной доработки. В Конторе было огромное количество машинисток, но для рукописи Партса их не хватало. Прежние сомнения вновь вернулись: возможно, Контора посчитала, что его прошлое может стать препятствием для публичного признания, и через пару лет он будет не пожинать писательские лавры, а объезжать сельхозрайоны, помечая запретные для иностранцев маршруты или гоняясь за осквернителями туалетов, или, еще того хуже, окажется смотрителем общественной уборной в какой-нибудь забытой богом дыре и будет подслушивать сортирные разговоры. И “Отпиму” у него заберут.
А может быть, дело в прошлом жены или ее теперешнем состоянии? Ее потребности в лекарствах требовали все большей изворотливости. Ответственность за заполнение домашней аптечки ему пришлось взять на себя, жена не смогла бы придерживаться правильной тактики. Если бы они покупали эти лекарства всегда в одной и той же аптеке, то их количество давно бы уже вызвало подозрения, а Партсу этого совсем не хотелось. Люди стали бы шептаться, и шепот непременно дошел бы до ушей Конторы. В Конторе же именно такие сведения и собирали: купленные по рецепту и без рецепта лекарства, походы к врачам, покупки спиртного — все это могло послужить свидетельством неблагонадежности объекта или порочащих его слабостей, которые впоследствии пригодятся, чтобы обеспечить его лояльность и готовность действовать по указке Конторы.
Он никогда всерьез не думал о том, чтобы отправить жену в клинику Зеевальда, но именно сейчас, возможно, наступил тот самый момент, когда этот вариант стоило бы рассмотреть как один из наиболее приемлемых. Проблемы, связанные с женой, были вполне вероятной причиной сложившейся ситуации, если даже не самой очевидной. Развод был бы плохим вариантом, так как бросить больную жену считалось неприличным и аморальным поступком, зато если отправить жену на лечение в клинику, то это не только позволит Партсу вести нормальную жизнь, но даже вызовет к нему сочувствие. Он вспомнил историю одной русской женщины с фабрики “Норма”, которая перевезла свою престарелую свекровь из России в Таллин. Неожиданно свекровь перестала говорить по-русски и стала общаться только по-французски. Вся семья стояла на ушах, свекровь заперли в спальне. Возможно, никто так бы и не узнал об этом, но старушке удалось сбежать из-под замка. Партсу эта история казалась забавной еще и потому, что муж этой женщины занимал видную должность в партии и преподавал в университете научный коммунизма, как вдруг оказалось, что у него дома живет говорящая по-французски мать, которая скучает по своей подруге графине Мари и говорит, что невестка похожа на императрицу, — так, во всяком случае, они решили, поскольку никто в семье не говорил по-французски. Свекровь отправили в психушку на Пальдиски, 52. Теперь эта история уже не казалась Партсу смешной, он каждый день наблюдал признаки пошатнувшегося рассудка в собственном доме. У каждого есть своя точка перелома, и у него в том числе: если он не сойдет с ума теперь, то этому поспособствует время, которое вернет его рассудок в те дни и те часы, куда он возвращаться не хочет. К ностальгии по графиням и императрицам, к воспоминаниям, в которых Лиля Брик разъезжает по Москве на одном из первых в стране автомобилей. Или же в Сибирь, к газогенераторам, к урчащим двигателям, сжирающим полено за поленом, к воспоминаниям, где дрова трещат, жир горит, и кожа… и этот запах… Повредившийся разум может вернуть его к воспоминаниям, в которых огонь обнажает черепа и бедренные кости, к картинам, которые нужно забыть и которые были забыты и не вспомнятся до тех пор, пока его износившаяся душа не вернет их обратно и не сделает явью, не вернет к жизни огонь, дым, треск, горы дров, и тот запах, и выстрелы, и душераздирающие крики, и прошлое снова станет настоящим, и он закричит прилюдно в полный голос в самой длинной очереди на распродаже и провалится во тьму, куда ушли все те, от кого он избавился, как ему казалось, навсегда, расчищая себе дорогу, в ту же самую тьму. Такого не должно случиться ни с ним, ни с его женой.
