В отчаянии я не придумал ничего лучше, чем обратиться за помощью к Лидии Бартельс. Ехать в город только ради сеанса с ней было глупо, но я хотел получить хоть какой-то знак от Розали, знак оттуда, где она находилась сейчас, знак, который помог бы мне отыскать виновного. Хотя, похоже, этот вопрос никого, кроме меня, не интересовал. Я отправился в город пешком, шел старыми пастушьими тропами, краем леса, прятался в чаще, заслышав шум мотоцикла, топот копыт или стук повозки. Усадьбу, превращенную в немецкий штаб, обошел как можно дальше и с наступлением темноты добрался до цели. Собаки настораживались, когда чуяли незнакомца на границе своих владений, поэтому я старался держаться подальше от заборов и шел посередине дороги, прыгая в кусты, если близко раздавались шаги. Я различал телеграфные столбы и очертания домов, звуки привычных домашних хлопот доносились из кухонь, стук топора и мяуканье кошек. Звуки жизни людей, у которых есть дом. У которых есть кто-то, с кем можно заниматься вечерними делами. У меня всего этого уже не было. Боль жгла мое тело, словно огонь, подбирающийся со всех сторон к сердцу, но я ничего не мог изменить.
Прежде чем идти к Лидии, я зашел на кладбище. Отыскал нужное место, точнее, я предполагал, что это именно оно. Обошел ограду, спотыкаясь о могилы и задевая кресты. Здесь, как нигде, я ожидал услышать ее голос. В этой церкви мы должны были венчаться, здесь, у алтаря, я должен был увидеть подвенечный наряд и фату невесты, которые ей так нравились и говоря о которых она застенчиво улыбалась. Ночь была звездной, и, взобравшись на кучу мусора, я стал искать глазами свежую могилу. Найти ее было несложно, ни креста, ни цветов, даже собаке уготовано в земле лучшее место. Ударил кулаками о железную ограду, так что мох разлетелся во все стороны, молился на коленях, чтобы любимая подала знак и мне не пришлось бы идти к Лидии Бартельс, знак, что любовь моя обрела покой, знак, что я могу возвращаться назад. Я не знал, почему Розали ушла из дома, с кем, кто ее нашел и где. Почему ее похоронили позади церковного кладбища, какой священник это разрешил, да и был ли священник? Розали никогда не лишила бы себя жизни, хотя все на это намекали. Но это было не так, не могло быть так. Я клял себя за то, что меня не оказалось рядом, что я не смог предотвратить случившееся. Как же далеко мы были друг от друга, если я не почувствовал приближения беды! Невозможно себе представить, что все это произошло, когда я спал или разжигал огонь, занимался привычными делами. Почему твои мысли не долетели до меня? Почему я не смог тебя защитить? Мне было важно понять, что я в тот момент делал, в тот момент, когда Розали покинула этот мир. Если бы я знал, я сумел бы найти хоть какой-то знак.
Но знака не было, ответа не было — Розали была неприступна. Я плюнул на ступени церкви и достал из кармана часы. Время приближалось к полуночи. Пора было идти к Лидии Бартельс. Я не знал о ней ничего, кроме того, что сеансы она проводит по четвергам и что “Седьмую книгу Моисея” она получила от матери, когда та была при смерти. Леонида считала, что Лидия ведет антицерковную деятельность, пользуется старыми заклинаниями, но подруги Розали ходили к ней, пытаясь получить сведения о пропавших без вести или отправленных в Сибирь родителях. Они всегда ходили парами, никто не решался пойти в одиночку. У меня же не было никого, с кем бы я мог пойти. Для храбрости я прочитал “Отче наш”, хотя понимал, что креститься или приносить с собой изображения Бога запрещено. На главной улице я натянул шапку поглубже на уши. В лесу я не брил бороду, с ней я выглядел гораздо старше своих лет, не думаю, что кто-то мог меня узнать. Я подумывал о том, чтобы раздобыть немецкую военную форму. Связная рассказала, что некоторые евреи поступали именно так, а кто-то даже пошел к немцам на службу — лучшего способа спрятаться не придумаешь. Она еще тогда посмеялась над своими словами, но сквозь ее смех прорывался страх, как вода выплескивается из переполненного ведра. Я знал, что она говорит о своем женихе.
В комнате Лидии Бартельс горела только одна свеча. На полу стояло блюдо, по центру которого была проведена черта. Под ним лежал большой лист бумаги со словами “да” и “нет”. Ниже выглядывал край какой-то скользкой на вид ткани. Лидия Бартельс сидела на полу с закрытыми глазами и поднятыми вверх ладонями. Открывшая дверь госпожа Вайк спросила, чей дух я собираюсь вызвать. Я снял шапку и крутил ее в руках, с трудом подбирая слова. Неожиданно она перебила меня:
— Не надо отвечать. Скажите только, касается ли это золота?
— Не касается.
— Приходит много людей в поисках золота, спрятанных сокровищ тех, кого забрали. Но эти вещи не интересуют духов. Напрасные сеансы утомляют ее. — Госпожа Вайк кивнула в сторону двери.
Я вошел внутрь и сел вместе с остальными, мои ноги ныли, напряженное дыхание заполнило комнату, занавески слегка покачнулись, в этот момент Лидия Бартельс спросила, здесь ли дочь мужчины со светлыми волосами. Вздох ужаса послышался слева. Тарелка вздрогнула и стала двигаться. Дыхание участилось, сердца судорожно застучали, надежды устремились в центр круга, и я почувствовал острый запах пота с кислым привкусом человеческого страха. Тарелка повернулась к слову “да”.
Женщина слева от меня заплакала.
— Она ушла. Но появился еще кто-то… Розали? Розали, ты здесь?
Тарелка задвигалась по бумаге, словно раздумывая, в какую сторону направиться. Она остановилась на слове “да”.
— Ты хорошо себя чувствуешь?
Тарелка передвинулась: “Нет”.
— Твой конец был насильственным?
Тарелка передвинулась: “Да”.
— Ты не сама это сделала?
Тарелка передвинулась: “Нет”.
— Ты знаешь, кто это сделал?
Тарелка передвинулась: “Да”.
— Ты знаешь, где он сейчас?
Тарелка осталась на месте.
— Розали, ты еще здесь?
Тарелка не передвинулась, но дрогнула.
Госпожа Вальк прошептала, что я могу задать свой вопрос. Не успел я открыть рот, как человек справа от меня резко поднялся и, содрогаясь всем телом, стал отступать к двери, бормоча под нос “Отче наш”. Лидия Бартельс уронила голову.
— Нет! — вырвался у меня крик. — Розали, вернись!
Госпожа Вайк вскочила и выпихнула дрожащего человека из комнаты. Дверь хлопнула, лампа зажглась. Лидия Бартельс открыла глаза, она потуже обвязала платок вокруг себя и поднялась, чтобы пересесть на стул. Госпожа Вайк стала выгонять людей из комнаты. Я был в таком смятении, что не сразу обратил внимание на то, что все смотрят на меня. Кто-то был огорчен, что сеанс закончился, прежде чем подошла его очередь, у кого-то во взгляде читалось, что теперь о Розали будут говорить даже те, кто никогда ее не знал. Я остался последним, прислонился к стене, по которой скакали тени от лампы, и сполз по ней на пол. Открыв глаза, понял, что смотрю прямо на прикрепленную за комодом фотографию президента Пятса.
— Вы должны уйти, — сказала госпожа Вайк.
— Позовите Розали обратно.
— Не получится. Приходите в следующий четверг.
— Позовите Розали!!!
Я должен был узнать. Кто-то говорил, что в деревне появился бродяга, пристающий к женщинам. Я не верил в бродяг, не верил в рассказы о русских военнопленных, работающих в домах батраками. В доме Армов таковых не было, мама бы сошла с ума, если бы увидела русских или услышала русскую речь, хотя я уговаривал их взять на работу пленных. Хозяйству Армов нужны были дополнительные руки, хозяин дома — одноногий инвалид, а я не мог приходить к ним каждый день. Но за пленными следили, за немцами же никто не следил.
— Послушайте, молодой человек, сеанс очень тяжелый, духи забирают у Нее всю силу, так как у них нет своей энергии. Такие сеансы можно проводить не чаще одного раза в неделю. Разве вы не видите, как Она устала? Пойдемте на кухню, я налью вам чего-нибудь горячего.
Госпожа Вайк сварила ячменный кофе и плеснула в стакан домашней водки. Я знал, что она помогает избавиться от нежеланных детей, хороня в лесу тайны прошлого. Если я не получу помощи у нее, то даже не знаю, куда мне идти.
— Я готов заплатить, только позовите Розали обратно. Все, что хотите.
— Мы делаем это не ради денег. Приходите в четверг.
— Я больше не смогу прийти сюда, меня заметили. Я должен найти виновного. Иначе я не смогу обрести покой. Розали не сможет.
— Тогда вы должны найти виновного.
Взгляд госпожи Вайк был тугим и жестким, словно узел на суровой нитке. Я смотрел на расставленные в углу кухни мышеловки и теребил под столом руки, которые не привыкли оставаться без дела. Залпом опрокинул стакан, ударив краем по зубам, — боль вспыхнула в голове, но не смогла затмить мысль, что я уже никогда не смогу связаться с Розали, а у этих женщин такая возможность есть. Я знал, что действую против ее воли. Она всегда говорила, что души умерших не надо призывать в этот мир, они должны пребывать в своем мире. Но теперь мне было все равно. Я оставил церковные дороги, они больше не для меня. К тому же церковь сама отвергла Розали.
Госпожа Вайк пошла проверить мышеловку, стоявшую рядом с сервантом, достала оттуда мышь и выбросила в ведро с помоями.
— Стало ли вам легче от того, что вы узнали, что Розали не обрела покоя? — спросила она.
— Нет.
— И все-таки вы хотели это знать. Иначе бы вы не пришли сюда. Мы лишь посредники. Мы не несем ответственности за полученные сведения и за то, что за ними следует. Странно, что вы не спросили о своем отце.
Я уставился на нее. Она медленно покачала головой, глядя мне прямо в глаза.
— В поезде. Он был уже в возрасте. Это произошло почти сразу. Поезд направлялся в Сибирь. Я думаю, вы догадывались об этом.
Я ничего не сказал. Госпожа Вайк была права. Розали говорила о мышах, поселившихся под кроватью матери еще в начале июня, но я не хотел ее слушать. Дочь госпожи Вайк Марта вошла на кухню и стала возиться у плиты. Это были еще одни уши, но я не смел ничего сказать.
— Ваша невеста приходила сюда вместе с подругой. Марта наверняка помнит тот вечер, на сеансе было слишком много народу, неожиданно пришли немцы, но мы не могли их прогнать, — сказала госпожа Вайк.
— Розали беспокоилась о вашем отце, о брате подруги и своем женихе. Из них появился только ваш отец, — добавила Марта, сбросила с головы платок и посмотрела на меня с сочувствием. Я не выдержал ее взгляда.
— Розали ничего мне не рассказывала об этом, она не любила, когда призывают души умерших.
— Она хотела знать правду. А после того, как узнала, решила, что надежда — это лучше, лучше для вас, — сказала госпожа Вайк.
Я выпил еще один стакан водки, опьянение не приходило. Мышь барахталась в ведре. План был готов, Юдит поможет мне.
