Молча, целуя её губы и шею, я снял с нее белуху, и ракета вырвалась на волю, взлетев на первой космической в потаённые недра космоса, где и продолжалась активная работа во благо, конечно, не всего человечества, ну уж двух человек - так точно.
За всю ночь нас так и не заметили, хотя мы вели себя достаточно шумно и необузданно. Настолько шумно, что Марине приходилось затыкать рот очередным поцелуем.
Рано утром, я не стал её будить, а лишь поцеловал заспанное и милое личико Маринки. Когда она спала, она нравилась мне больше. Всё произошедшее этой ночью прошло под эгидой: "Мала, то ти така гарна, чи ночь така темна?!"
Четвёртая палата располагалась напротив туалета, который после 22 часов открывают без последующих закрытий, а поэтому мне не составило труда сделать вид, что я возвращался именно из него, а не из палаты.
За время моего пребывания в дурке я написал более ста стихотворений, которые так полюбились ребятам. Руки мои потихоньку заживали, но не душа.
И вот 9 декабря санитар объявил мне, что в зале ожидания меня кто-то ждёт. Я так безумно обрадовался.
- Мама... Мамочка! - заплакал я и побежал в зал. В неярком свету я увидел стоящие посредине столы, а под стенками скрепленные между собой деревянные стулья.
Я был уверен, это мамочка приехала!!! Нашла меня и приехала!
Моей радости не было предела!
Глава XI: "Домой"
- Ну, привет, Лавренёв! - ухмыльнулся довольно знакомый мне человек.
- Вы? - удивился я.
- Что, не рад меня видеть?
- Никак нет, товарищ старший лейтенант. Рад вас видеть!
- Ну, то-то же! Собирайся! Тебя выписали!
- Собираться? - растерянно переспросил я.
- А ты разве не услышал? Майор Стовбурген Ярослав Владимирович, твой лечащий врач, уже выписал тебя!
- Куда выписал?
- Лавренёв, не глупи! В часть, конечно! Служить Отчизне!
- Служить... - опечалился я.
- Рядовой, да из тебя здесь вообще идиота сделали?!! А ну, марш переодеваться!
- Есть, товарищ старший лейтенант.
Убитый горем, я поспешил переодеться и распрощаться со всеми.
- Женька, я не забуду тебя! - обнял я друга.
Поцеловал Маринку на прощание, я ушёл, скрипя резиновыми берцами.
Старлей Казистый всю дорогу в часть активно разговаривал со мной о новостях в Каменце-Подольском, о последних изменениях и достижениях нашей части, и о многом другом.
- А у нас до сих пор о тебе судачат! - ухмыльнулся снова старлей.
- Это ещё почему? - скривился я.
- Жалеют, наверное. А подполковник Гриневич обещал лично надрать тебе задницу.
- И он меня тоже жалеет..., - горько произнёс я, представив свои радужные перспективы в части. Какой прессинг я почувствую там. Подполковник Гриневич меня ослепит, а в уши нальёт расплавленное олово. Я уже боюсь его даже сильнее, чем паука Аргиопа Брюнниха, что так часто встречался мне на лесных полянах.
- Что ж ты, Лавренёв, не откосил? - спросил старлей, отвлекая от моих мыслей.
- Там лечащий врач 800 долларов просил за комиссацию! - заплакал я, вспомнил о той несправедливости.
- Да хватит реветь! Там нужно было косить! Ну а теперь твоя песенка спета!
- В смысле?
- По прибытию в часть ты поступаешь в распоряжение майора Беркуты Богдана Олеговича. С ним ты едешь в город, где с тобой будет беседовать военный прокурор города Каменец-Подольский.
- Прокурор? - испугался я.
- Ну да. А что ж ты хотел? Когда молишься о дожде, готовься ходить по лужам.
- Товарищ старший лейтенант, а что теперь со мной будет?
- Скорее всего, дисбат! Причём, надолго! А после него - на службу.
- А ещё варианты есть?
- Дима, варианты есть всегда! Если прокурор попадётся толковый, то он поспособствует комиссации, но это вряд ли. Больше шансов, что ждёт тебя срок до пяти лет лишения свободы за дезертирство, как с тем, Ростовским. А-а, ты его не застал...
- Бли-ин! - расплакался я.
- Сам виноват. Что ж ты ещё и руки резал себе? Мне Ярослав Владимирович всё рассказал. Знаешь, что прокурор тебе сделает за твою нелепую попытку суицида?
- Что?
- Увидишь.
Похоже, это был конец. Юлечка оказалась права: "против системы не попрёшь!", но, как и все творческие люди, я жил надеждой, а она ещё не умерла.
Богдан Олегович оказался самым обычным требовательным тихоней в нашей части. Длинноногий майор был немного выше даже "жирафа" - младшего сержанта Булаенко, а это немногим немалым - 1.92. Не раз мне говорили, каким порядочным он был семьянином. Майор всегда носил очки с причудливой формой оправы. Мы с ним быстро нашли общий язык, хотя в части на меня смотрели уже косо. И даже Цыганок Дима теперь презрительно поглядывал на меня, явно не понимая меня, и ненавидя.
Один только Петросян Женька подошёл и по-дружески приобнял меня.
- Брателло, как ты?
- Хреново! - честно признался я.
- Флюс, как вижу, уже прошёл? - заметил Женька.
- Ага.
- Тебя комиссовали?
- Если бы. Сейчас буду ехать к прокурору.
- В дисбат садят?
- Еще не знаю, наверно.
- Хреново! - вздохнул Петросян и, перевесив автомат АК-74 через плечо, продолжил:
- Ну ладно, друг, мне пора бежать! У нас сегодня марш-бросок на 35 километров. Номер мой у тебя есть, а потому - обязательно созвонимся!
- Держись, друг. Я не забуду тебя!