Все тот же холмистый Кан. Абель и Жак заходят в шалман, куда проникают, подняв одно за другим два одеяла, от которых воняет псиной. Абель, Жак и Симеон, попросту — Сим (это его сокращенное имя — злая насмешка), дуют «кальва». У Абеля жжет во рту. Но он боится ядовитых замечаний этой шпаны Симеона, от которого без ума Жак. Послушав пластинки с джазовой музыкой Джанхо Рейнгардта, они уходят. «Джорджия… Джорджия…» Абель никогда уже не забудет той тоски, какою звучала цыганская гитара: «Джорджия… Джорджия…» Время от времени он натыкается на стену и ругается. Первый раз в жизни он напился. «Ну вот ты и насвистался, зайчонок!» «Джорджия… Джорджия…» Спускаясь по гористой улице между замком и собором св. Петра, они сталкиваются с двумя рядовыми. Это еще что за армия? Рядовые говорят на ломаном английском языке с гортанным произношением. Тут же разглагольствует некто в штатском. Пухленькая француженка выражает свое возмущение: «Эти гады не хотят платить… Оба г…нюка со мной переспали — и драпа!.. Нет, шалишь, дудки, не на такую напали!» Шпак негодует, потрясает кулаками. Девка орет громче. Один из солдат дает ей в зубы. Она падает. Сучит ногами. Штатский продолжает выражать свое негодование. Высокий солдат обрушивает на его голову кулак, и тот медленно оседает. Это уже слишком. Канадцы, как истые рыцари, бросаются на своего загадочного союзника, хотя тот с двумя такими, как Абель, мог бы управиться. Штатский испускает душераздирающие вопли. Девка ревет. Сим сзади подкрадывается к сквалыге невыясненной национальности и подлезает под него на четвереньках, в ту же минуту Абель наносит ему прямой удар, и бедняга летит через голову вовремя выпрямившегося Сима. Ночную тишину прорезают свистки. Шоды устремляются к глухим переулкам. Абель спотыкается. Оглянувшись, он видит, что женщину беспощадно выхватили из мрака фонарики военной полиции: она стоит возле вытянувшегося, неподвижного в лунном свете штатского и в отчаянии заламывает руки — такой осталась она в памяти Абеля.
Мамочка Бойер, молодая американка, проживавшая во Франции, двадцати лет вышла замуж за французского летчика: это было в 39 году, а в мае 40-го он погиб в Дюнкерке. С его карточкой она не расставалась. Плакала она по нем целый год. Но прошло еще два месяца, и молоденькая порядочная американская француженка, минуя промежуточные ступени, превратилась в законченную проститутку: через нее чем дальше, тем больше проходило все больше и больше мужчин, она служила притчей во языцех всей Мант, Мант-ла-Жоли, заводской Мант, а специализировалась она на оккупационных войсках. После высадки Мамочка сообразила, что у нее могут быть неприятности. Тогда она решила податься к янки. И вот однажды, в конце июля, американцы увидели, что под приветственные клики пехоты летит на велосипеде к центру города блондинка, метр семьдесят пять сантиметров росту, в ослепительном летнем коротком, выше колен платье, позволявшем любоваться божественными ее ножками! А через неделю заведение Мамочки Бойер уже работало!
Разумеется, Рэй побывал у Мамочки. И «Жа-ак» тоже, и Абель. Абелю запомнились лишь яркие ковры; подробности стерлись. Но она сама не стерлась. Он мог бы нарисовать ее, толстозадую, полногрудую. Его любовницей был вихрь, тайфун по имени Мамочка! У Мамочки было остроугольное лицо, грубый подбородок, бледно-голубые глаза с тупым выражением, коровьи глаза, подведенные ресницы, приплюснутый нос, квадратный рот, толстые губы. Шея — не шея, а целая колонна. Тяжелые рыжие волосы доходили до пояса. Роскошное это животное улыбнулось Абелю. Абель пробормотал:
— Добрый день, сударыня!
Мамочка засмеялась горловым смехом, с воркованием на верхних нотах, и распахнула пеньюар, скрывавший расплавленную лаву перламутра.
— Какой красивый парень! Да ты просто красавчик! Come on![30]
Под грудной клеткой пленительная лава вливалась в широкую золотистую долину, горевшую как жар на фоне холодных тонов кашемира, а долина спускалась к густым тропическим зарослям внизу живота, такого же огненного цвета, как волосы на голове.
Колени были округлые, гладкие, великолепные.
Бесподобные колени были у Мамочки…
— Иди ко мне! — повторила она хриплым от нетерпения голосом.
Немного погодя он вышел в синюю ночь и, ловя ртом ее дуновение, начал ощупью пробираться среди развалин, наступая на звезды осколков, а в глазах у него пестрели ковры Сагене.
На него смотрел разбитый дом — игрушечка среди руин. Жак ждал его. Оба засмеялись циничным смехом.
— Давай тяпнем за здоровье Мамочки, самой большой б…. во всем Новом и Старом Свете! — сказал Жак.
