Наконец мы выбрались на палубу, здесь дул ветер и вокруг плескалось небо. Было свежо, отвратительные запахи остались внизу. Четыре дамы, облокотясь о поручни, глядели на уходящую землю. Они махали кому-то, а я, наблюдая за ними, поняла, что это прислуга, — камеристки господ из первого класса. Надеясь сойти за одну из них, я стала поблизости, прижав к себе Габриэллу.
— Ой, смотри! — позвала Габриэлла, узнав общежитие и портовые постройки.
Я отрешенно глядела на город.
Огромные дворцы, медленно уплывая вдаль, сомкнули широкие улицы до тонких, как нити, проемов. Я увидела квартал, где жили рыбаки и где мы оставили Розанну, а потом дорогу, вьющуюся между гор… Может, Аттилио уже едет там?
Призывно зазвонили колокола. Величавый, огромный город подмял под себя окрестные холмы — и также, как подчинились ему горные вершины, покорно легла в ладонь властелина бухта, изогнувшаяся позади нас, и даже осевшая громада Везувия.
«Дзия! — звало мое сердце, — не забывай!»
— Аривидерчи, Неаполь! — весело закричала хорошенькая служанка.
Она, наверно, вернется сюда. И бухта откроет ей свои объятья, и город радостно потянется к ней с холмов, и приветливо загудят колокола.
— Вы из третьего класса? — грубо спросил хриплый голос. Тот самый лысый матрос. Вблизи он оказался старше, красное лицо сплошь покрыто складками морщин, как старое льняное полотно. — Вам нельзя наверх, пока капитан не позволит.
Девушки-служанки дружно упорхнули куда-то, а Габриэлла испуганно вцепилась в меня.
— Я просто хотела попрощаться с родной землей.
— Все вы хотите с ней попрощаться. А каково будет, когда вас восемь сотен на палубу притащится — попрощаться? Мне вообще-то здесь работать надо. Убирайтесь, не то мне урежут плату.
— И нам нельзя наверх, пока до Америки не доплывем? — грустно спросила Габриэлла.
— Ну, может, когда капитан позволит, да в хорошую погоду, — хмыкнул он. — Как пойдет. Будете там бузить, внизу, он никого наверх не допустит. Кстати, вовсе не обязательно от мужского пола проблемы, часто еще бывает, дамы себя оказывают. Это ваша девочка? — вдруг спросил он.
— Нет, она со своей матерью едет.
— Мой папа в Америке, — радостно заявила Габриэлла. — Он нас там ждет.
— Ну да, — повел носом лысый. — Н-да. Ветер подымается, идите уже. Счас капитан заявится.
И мы вернулись вниз.
Нас охватили звуки и запахи: лук, стиранная одежда, карты хлопают по доске, дети бегают между койками, матери зовут их к себе. И стены дрожат ровным, непрерывным гудом.
— Что это такое? — удивилась Габриэлла.
— Мотор, который везет нас в Америку.
— Как это?
— Ну, может, как лопасти, которые вроде весел работают, — туманно ответила я.
— Отчего они вертятся? — спросил пытливый ребенок.
— Уголь сгорает, нагревает воду в пар, — сказал один из игроков в карты, — в такой печи, большой, как церковь. Не подходи к машинному отделению. Там жарко — как в аду, сгоришь.
У девочки округлились глаза. Я отвела ее в сторонку.
— Не слушай его.
И однако ж вскоре мы услышали, что рабочего в бойлерном цеху насмерть обожгло паром. Что механик потерял руку у котла. Узнали мы, и что матросы срываются с мачт, разбиваются насмерть о палубу или падают в море.
— Бога благодарите, что вы не моряки, — мрачно говорили смотрительницы.
Когда мы сели поесть, рядом за столом втиснулись сербские девушки. Звали их Джордана и Миленка, объяснили они на ломанном итальянском.
— Мы сестры. Отец послал в Америку — мы не хотели замуж за плохих парней, которых он нам выбрал.
— Не похожи на сестер-то, — пробурчала Симона, востроносая сплетница из Апулии, наполовину беззубая. Она вмешивалась в каждый разговор и уже знала всех по именам.
— Один отец. Две матери. Ее умерла, — Джордана указала на Миленку.
— Значит, вы сводные, — заметила Тереза.
— Как вы узнали, что те парни плохие? — с любопытством спросила Габриэлла, потянув Миленку за рукав.
— Не приставай, — одернула ее Тереза, — ешь.
Нам дали тушеных овощей и немного мяса, аккуратно распределив куски поровну. Хлеб был вкусный, с толстой корочкой, как у Ассунты. Когда мы попросили добавки, смотрительницы отказали:
— Свежий хлеб — на три дня. Потом будут только галеты.
— Ирма, давай завтра посмотрим на море, — шепнула мне Габриэлла.
Но нам не удалось подняться наверх ни на следующий день, ни потом. «На палубе неполадки», коротко отмахивались смотрительницы. Весь путь по Средиземному морю мы проделали внизу. Наш мир составляла спальная комната, потная толпа у умывальников, очередь в туалет, где приходилось простаивать не меньше часа, и забитые людьми лестничные проемы, куда изредка залетал свежий морской воздух.
Сидя на койке, я часами вышивала розы: тугие и полураскрытые бутоны, увядшие цветы и опавшие лепестки. Склонившись над вышивкой, я слушала, как игла мягко прокалывает ткань, и не обращала внимания на детские крики, плач младенцев, разговоры взрослых и мерный шум машинных поршней.
Ничто не менялось изо дня в день. Разве только у многих закончились припасы, и они клянчили еду у стюардов, продававших сыр, вяленое мясо, фрукты, яйца, пиво и вино по совершенно грабительским ценам.
