— Правда. На, возьми, — она положила мне на ладонь пять бронзовых пуговиц. — Они очень тонкой работы. Сможешь продать в Америке за хорошие деньги, или носи сама.
Я попыталась поблагодарить ее, но она уже торопилась прочь. Пока я шла к дому, пуговицы стали теплые, как хлеб. Последний раз я иду к дому.
Утреннее солнце пробивалось в наше окно.
— Тебе пора, — сказала Дзия, когда я вошла в комнату. — Плащ Карло ты оставь мне. И все, иди.
Она уселась на стул и замерла неподвижно. Я положила золото и свое приданое в замшевый мешочек и повесила его на грудь. Затем расправила плащ Карло на кровати, зажгла свечу и опустилась на колени у ног Дзии. Она погладила меня по лицу, поцеловала обе руки.
— Как доберешься и благополучно устроишься, — сказала Дзия, крепко, до боли, сжав мне руки, — напиши из Америки.
— Да, Дзия, обещаю тебе.
Я хотела поцеловать ее, но она мягко отстранила меня.
— Ступай, Ирма. Живи честно, и да хранит тебя Господь.
Я вышла из дома и быстро зашагала вниз по дороге, а птицы кричали мне вслед: «Чужая, чужая, чужая!»
Когда я добралась до Пескассероли, моя тень съежилась и превратилась в небольшое пятно. У городских ворот я нашла прохладное место и остановилась передохнуть, а улицы, прежде хорошо знакомые, высовывали длинные узкие языки и дразнились: «Девушка с гор, если ты и сейчас так напугана, как же ты попадешь в Америку?»
Перебирая четки, чтобы успокоиться, я обнаружила приятную вещь: улицы были почти пусты. Жены торговцев, должно быть, отдыхали в прохладных комнатах с плотными занавесками, меж тем как их мужья плавились от жары в магазинчиках и рыночных палатках. Так что, может, никто и не станет, указывая на мой дорожный мешок, спрашивать с дурацкой ухмылкой, уж не собралась ли я уйти в монастырь, как
Я пересекла площадь, и лишь двое нищих лениво наблюдали, как я набираю воду в кожаную флягу. Это вошло в устойчивую привычку, брать воду про запас. Когда мы были маленькие, Карло прошел мимо горного ручья, не напившись. «Идиот! — воскликнул отец, — следующий ручей, может, пересох. — И, не переведя дух, велел: — Ирма, и ты пей».
Помыв лицо и руки, я подняла глаза и увидела Опи. Похоже на коричневый колпак на макушке горы, подумала я. Неровная линия гор и деревьев на мгновение показалась мне толпой моих близких: отец, Дзия, Ассунта, жена мэра, отец Ансельмо, даже Габриэль и мальчишка-пастух — все там, кроме меня. «Ирма вышила ее перед отъездом», возможно скажут наши женщины, разглядывая мою напрестольную пелену, когда увидят ее в воскресенье, но потом разговор перейдет на другое: цены на шерсть, захворавший младенец, волк, что таскает овец — надо поскорей устроить на него облаву. Отец редко говорил о маме после ее смерти и наверняка не станет говорить обо мне. Меня пробрала дрожь, но тут я поймала мутный взгляд нищего, вяло устремленный мне в лицо. Иди, сказала я себе. Шевели ногами. И отломила бродяге хлеба.
— Благослови Господь, синьорина, доброго вам пути.
За городскими стенами дорога заворачивала на юг, уводя меня от Опи, как мы уводили ягнят от кормящих маток. Чтобы не оглядываться назад, я смотрела на сосновые иголки, вдавленные в утрамбованную землю, на стрекоз и пригорки с колючими кустиками ежевики — ягоды созреют, когда я буду уже далеко отсюда. Глазела на облака, но видела их не целиком, как у нас с гор, а только белые клочки сквозь густую листву. Фляга колотила меня по плечу, а мешочек с деньгами бился в такт шагам на груди. Я думала о швах и стежках, о своем катехизисе, только не о доме.
Час спустя я поравнялась с седым мужчиной, чинившим повозку на обочине. Наверное, странствующий торговец — в повозке аккуратно уложена медная утварь, котелки, сковородки и кувшины. В тенечке у дерева стоял на привязи рыжий приземистый конек.
— Спицу заменить? — задумчиво спросил у него мужчина. — Хорошая мысль, Россо. Ты умный парень.
Мой отец даже с людьми никогда так по-доброму не говорит.
У торговца лоб блестел от пота, и я предложила ему воды. Он отхлебнул, поглядел на меня, и когда я кивнула, сделал еще глоток, а потом вытер горлышко чистой тряпицей.
— Сердечно вас благодарю. Это ровно то, что мне было нужно.
У него был длинный нос клином, лучики морщин по всему лицу, широкая улыбка и добрые глаза.
— Меня зовут Аттилио. Это вот мой приятель Россо. Мы направляемся в Неаполь. А вы, синьорина..? — вежливо спросил он.
У меня тут же пересохло во рту. Для городских, конечно, нет ничего необычного в таком вопросе, но у нас все знают друг друга по именам, да и вообще знают, как облупленных.
— Ирма Витале, — с трудом выговорила я. — Дочь Эрнесто Витале. Из Опи.
— Опи? Ах да, к северу отсюда, верно? Слишком маленькое местечко для моей торговли. Но, — быстро добавил он, — я уверен, это замечательный городок.
