Из роно мы вернулись совсем поздно. На известной площади все еще блеющие старцы протянули нам по стакану мочи.
Директор пригласил меня домой на хинкали, я махнул рукой, извинился, хотелось как можно быстрее добраться до подушки.
Но не тут-то было. Не успел я кинуть ключ от своей комнатки на стол, как тут же забарабанили в дверь. Это Грибоедов Василий Степанович приглашал на харчо.
– А вы грибы хоть когда-нибудь кушаете? – сострил я. Мне захотелось им подерзить. Ленивые глаза хозяина улыбнулись плохой шутке, а я уже хлебал огненный суп и рассказывал о беседе с высшим педагогическим начальством.
– Ну, это же дикость, ди-ко-сть! В двенадцать лет – замуж!
– Вот у нас был случай, – перебивала Нина Сергеевна, – Танька Амочаева пять раз уксусом травилась из-за неразделенной любви.
– Сделали б опытно-показательную свадьбу.
– Так она нарочно травилась, чтобы пожалели.
Тут и случилась, тут и произошла катастрофа.
– Кажется, я проглотил кость, – пролепетал я, сжимая в мертвом кулаке угол клеенки.
– Да вы что? Шутки у Мишутки! – еще не понимая важности, воскликнула Нина Сергеевна.
– Застряла! Воткнулась! Трудно дышать.
– По спине постучать или корочку хлеба… – вяло посоветовал Грибоедов.
И собрался было хлопнуть между лопатками. Я отпрянул. С увеличивающимся ужасом я осознал, что кость впилась, впилась и торчит там. Копье – в горле.
– Вот он, вот он – удар молнии! – Мне стало холодно. Вот как мстят за взятки. Есть какая-то сила? Господь шельму метит. А как рассмешит моя позорная смерть Веру. И даже без Веры, просто так, умирать пока не хотелось. А взбаламученный рассудок донимал: «Если я проглочу корку, то кость еще дальше залезет. Свертываемость крови плохая. Ту-у-у – приехали, вылезай! Ка-а-аюк! Вот она – месть, не хитри, не ловчи».
Ноги не поднимали со стула.
Что же делать? Самое главное, что я увидел испуганные глаза учителя труда, чистокровного флегматика.
– Ну. Надо мчаться в больницу, там знают… как… – предложил Грибоедов. Он выскочил из комнаты и довольно скоро нашел старенький «Москвич». Я кое– как вскарабкался в машину. Горло было стеклянным. Трясти его нельзя, лопнет. И не трясли. Ехали-ковыляли. Зато в больнице все завертелось как в чертовой карусели: кололи палец, давили на кадык, совали в рот маленькую авторучку с зеркальцем, заставляли выдавливать из себя «га» и «го». В разгаре мучений кряжистый врач приказал выпить одной жидкости, потом другой.
– Живая и мертвая водичка, – сострил доктор.
Я обиделся. Шутники.
Но в ответ на обиду, то есть подсластив ее, кряжистый врач, родственник Адама Рамазановича, уже строгим голосом сообщил, что злодейка кость только поцарапала все горло. И проскочила.
– Вы не умеете кушать харчо. Поживете у нас лет… лет пятьдесят, и тогда все кости станут плавиться, как в утином желудке. Швейные иголки и те вас не возьмут.
– Спаасибо! – умильно тянул я свою благодарность. Доктор мне уже нравился.
– А вы не думаете идти работать в нашу школу учителем русского?
Не только здоровье, но и здоровый дух возвращался ко мне. На другой день с невыразимой радостью я читал повестку из военкомата. В ней предлагалось явиться мне со всем необходимым, то есть с пастой и зубной щеткой. Подписал повестку Магомед Магомедов. Какой по счету?! Может, уже Четырнадцатый? В тексте повестки я насчитал двенадцать орфографических ошибок. О пунктуации и говорить нечего.
Родные мои уголечки, кто будет читать вам «Мцыри»?
В астраханских степях, в гулком спортивном зале, больше похожем на зал ожидания жеде, нас, «баранов», стригли. К моей пышной кудрявой шевелюре примеривалась никелированная машинка бывалого солдата. Он тыкал ею в шею. Озноб пробегал по позвоночнику.
Служивый кивнул на мои часы:
– Отцепишь, тогда оставлю маненько.
И зевнул, показывая свое равнодушие.
– Валяй под нолик, – разрешил я солдатскому цирюльнику.
Он с радостной злобой отчикал все.
Песталоцци в крупных буклях, сдерни свой парик, поклонись новобранцу!
Как все-таки хочется вздохнуть «Брат мой!». Младший брат был, жил он рядом с чудесной рекой Хопром и суматошно, иного слова не подберешь, пьянствовал.
И мама написала: «Измаялась я, ты хоть бы с ним поговорил по-мужски, по-братски. Приезжай, а?» Что-то в этом письме было надрывное, вроде последней мольбы. Андрей поехал.
Брат изменился, стал совершенно чужим человеком, с худым, испитым лицом, мешками под глазами. Он все время глядел в сторону, как двоечник у доски.
Они обнялись. Юра был трезв, неловок, разговаривал мало, все кашлял да курил.
«Как бы с ним потеснее сблизиться, – подумал Андрей, – не за бутылкой, а так – по жизни, чтобы найти общее, чтобы тепло вернулось».
– Места красивые! – чувствуя свою фальшивость, воскликнул он. – Здесь у вас столько целебных трав. Мне врачи от гастрита чабрец пить прописали. Есть у вас?
Юра усмехнулся:
– На другой стороне Хопра навалом. Там мы полив монтировали. Ух, этого чабора —, хоть косой коси.
– Может, завтра махнем?
– Можно! – тут же согласился Юра, – а сейчас мне того… домой пора. – И он опять отвел взгляд. – Надьку встречать!
