Начинается! Делать нечего, придется закрывать окно. Иначе не дадут работать. Раньше я захлопывал окно нетерпеливо, с досадой. Потом стал затворять его демонстративно, в надежде усовестить нарушителя моего трудового режима. Но из всех окон нашего шестидесятиквартирного дома ему было дело только до одного, и моих демонстраций он попросту не замечал. Теперь я смирился, как смиряется человек перед неподвластной ему стихией. Я закрываю окно спокойно, деловито, со всеми предосторожностями сознательного съемщика заводской квартиры.
Итак, подхожу к окну.
Внизу, у железной решетки, вокруг разбитого подле дома цветника, стоит парень. С высоты третьего этажа он выглядит приземистым крепышом. У него вид, предостерегающий о том, что парень этот лих: черные бостоновые брюки заправлены с напуском в хромовые сапоги гармошкой, серый двубортный пиджак не застегнут ни на одну пуговицу, отчего имеет поношенный вид, на затылок надета кепчонка с козырьком настолько узким, что диву даешься, зачем же его вообще-то приделали.
— Дусь, а Дусь!.. Дуська! — цедит парень сквозь зубы.
Никто не откликается. Знакомая ситуация. Еще два-три безответных зова, и Дусин рыцарь — в своем кругу он зовется Витькой — уйдет, приняв безразличный вид. Но это не значит, что я могу оставить окно открытым. Через полчаса он вернется в сопровождении своих закадычных друзей Пашки и Вовки. Пашка ходит в костюме обыкновенном и кепки не носит, зато обладает рыжеватой шевелюрой, уложенной широкими волнами горячей завивки. Вовка из всех троих самый юный и невзрачный, зато он ходит в абстрактной рубашке навыпуск, умеет выговаривать «дудл-дадл-дидл-додл» и хрипло орать под гитару «Сан-Луи».
Теперь испытывать терпение жильцов принимаются все трое:
— Дусь, а Дусь!.. Ну вынесешь гитару-то?
— Па-ад окном стою я-а с гита-ра-ю!..
— Дусь, тащи, сыграем на басах…
— Мы сыграем, ты споешь…
— Ты споешь, а я присвистну…
— Довольно вам дурью-то мучиться!
Это Дуся. То ли ей перед соседями совестно, то ли не желает она обнаруживать, что к кому-то из троих она более благосклонна, только одному Витьке она почти никогда не отвечает. И что она делает, и что переживает, когда он, придав разболтанность фигуре и нагловатую скрипучесть голосу, донимает ее своей неизменной просьбой? Хмурится ли нарочито грозно, стесняясь своих домашних, сердится ли взаправду, уткнувшись для видимости в прошлогодний конспект?
Дусе лет восемнадцать. Это миловидная девушка из соседней квартиры, дочь рабочего и сама работница. Я знаю ее по вечернему техникуму, где мне приходится читать «Детали машин». Дуся учится прилежно, и, хотя я не возлагаю больших надежд на женщин как специалистов тяжелого машиностроения, из нее, мне кажется, выйдет толк. Зимой она выглядела совсем еще девчонкой, а тут — смотри как расцвела!
Немножко знаком мне и Витька. Как-то для одной из моих конструкций понадобилась пара сложных конических шестерен со спиральным зубом. Дня через два после отсылки чертежа я зашел в цех, чтобы протолкнуть заказ. Оказалось, он уже в работе.
— У нас тут парнишка один, из ремесленников, — пояснил мне начальник цеха, — как пронюхает, что сложная работа есть, из рук рвет.
— Парнишка?! — переспросил я, вскипев. — Тут нужен самый опытный фрезеровщик!
Но начальник не смутился, а послал нарядчицу узнать, не готов ли заказ. Через несколько минут в конторку вошел парень в забрызганной эмульсией спецовке и подал шестерню, сверкающую свеженарезанными зубьями. Я проверил шаблоном каждый зуб и нашел, что работа выполнена идеально. Мне захотелось подвалить молодого фрезеровщика, но его уже не было в конторке.
— Деловой, — кивнул на дверь начальник цеха. — Больше меня зарабатывает.
Это был Витька.
С появлением в окне Дуси молодые люди принимают меры к тому, чтобы никто не заподозрил их в склонности рассматривать присутствие дамы как обстоятельство, к чему-то обязывающее. Витька, который стоял, опершись локтем о столб ограды, теперь повисает на нем, как на костыле, и отворачивается от окна. Вовка закладывает руки в карманы и сплевывает измусоленный окурок прямо в цветочную клумбу. Пашка позы не меняет и даже кокетливо встряхивает шевелюрой, однако лицу придает несколько скучающее выражение. Разговор продолжается примерно в такой плоскости:
— А, Дусенок, наше вам. Ты на меня не сердишься — на́ конфетку. (Вовка.)
— Чтой-то вы стали ноль внимания в нашем направлении, Евдокия Петровна? Неужели, по-вашему, недостойны? Сильно высоко стали о себе понимать — студентка и так далее… (Пашка.)
— И так далее, когда я был в Италии… Дусь, как там насчет гитарки? (Вовка.)
Витька молчит: очевидно, он еще не пришел в себя от прилива чувств, вызванного появлением Дуси.
— Не съедим твою гитару, не беспокойся. (Вовка.)
— А может, съедите, кто вас знает.
Вступает в бой Витька.
— Скажи уж, жалко гитары, — произносит он с подчеркнуто презрительной интонацией, которая соответствовала бы, например, такому тексту: «С недостойными личностями, которым жалко гитары, у нас не может быть ничего общего».
