– Во-вторых, ты научил меня серфингу, а ты знаешь, что серфинг я люблю так же сильно, как ты. – В задумчивости я откусила печенье и глотнула молока. – Я надеялась, что серфинг спасет тебя. И это могло бы получиться… ну, не знаю… если бы с тобой не обращались жестоко, когда ты был маленьким… В-третьих. – Мой голос сорвался. Руки его были раскинуты в стороны, и я вспомнила, как они держали книги, что он нам читал. Как орудовали ножом, быстро-быстро нарезая цуккини. Как ежедневно расчесывали мои волосы и заплетали косы, чтобы я не выглядела сумасшедшей. – Мне очень грустно. Грустно как никогда. И я не хочу подниматься и сообщать им о том, что ты умер, потому что тогда твоя смерть станет реальностью, и я тебя больше никогда не увижу.
Согнувшись в три погибели, я пыталась продохнуть сквозь жгучую адскую боль, что разрывала и засасывала меня, как отбойное течение. Я не представляла, как можно жить с такой чудовищной болью, а ведь сколько Дилану пришлось вытерпеть за свою жизнь, подумала я. При этой мысли я выпрямилась. Сдавленно сглотнула слюну.
Туман начинал редеть. Я доела последнее печенье, затем принялась развязывать кожаный браслет на его запястье. Ремешок поистрепался, узел был давнишний, и я долго возилась с ним. Меня беспокоило, что рука у Дилана холодная, но я знала, что мертвые ничего не чувствуют. Ему было все равно.
Наконец я сняла браслет с его руки и убрала в свой карман. А потом возле пещеры, где однажды утром сто лет назад я нашла пиратский клад, увидела их. Дилана и Уголька.
Я помахала им рукой.
Они исчезли.
Вечером в комнате Хелен я разбираю журналы, что она там хранила. Надеюсь найти среди них дневники или еще какие документальные материалы. Хоть что-нибудь. По-прежнему льет дождь, и, чтобы пугающие шумы мне не очень досаждали, я включаю на телефоне музыку. Звучание металлическое, зато заглушает треск и стук непонятного происхождения.
Кропотливая работа мне на пользу. Занятая делом, я не извожу себя непрерывно мучительными думами, хотя мозг подсознательно все равно анализирует информацию. Это – туда, это – сюда, и постепенно что-то прояснится. Мама. Саймон.
Кит.
Боже, какой же ненавистью пылало ее лицо при нашем с ней расставании! Может, и зря я перед ней исповедалась во всех своих грехах. Может, не нужно ей было знать все прямо сейчас. С другой стороны, если я хочу наладить отношения с сестрой, нас больше не должна разделять никакая ложь. Я за свою жизнь столько налгала, на тысячу лет хватит.
Из-за музыки я не слышу прихода Саймона. Замечаю его лишь тогда, когда он появляется в дверях. При виде мужа сердце мое мгновенно замирает. Я люблю его беззаветно, будто он создан специально для меня. Взгляд у него тусклый, плечи чуть опущены, как у Атланта, словно он держит на них весь белый свет.
– Мы можем поговорить?
Тон у него невыразительный, но я вскакиваю на ноги.
– Конечно. Может, спустимся вниз и выпьем чаю?
– Хорошо. – Он не входит в комнату, чтобы поцеловать меня, и, когда мы идем вниз, старается ко мне не прикасаться.
– Как дети?
– Нормально. Думают, что ты у подруги. Серфингом занималась?
– Да. Ездила в Пиху. Волны были великолепные.
Непринужденного разговора не получается: мы оба зажаты, как в тисках. Пока я ставлю греться чайник и достаю чашки, Саймон грузно усаживается за маленький столик.
– Странная комната, ты не находишь?
– Да уж. Зачем Хелен сделала ее такой? С ее деньгами интерьер можно было бы оформить куда интереснее. К чему этот мрачный зеленый цвет? – Саймон качает головой, и я вижу, что он изнурен. – Как ты себя чувствуешь?
– Плохо, Мари. Паршиво. Как будто меня выпотрошили.
Я опускаю голову.
– Мне очень жаль. Это было глупо, но я действительно думала, что мое прошлое останется в прошлом.
– Господи.
– Ты готов меня выслушать? – Я надеюсь, что Саймон воспримет мой рассказ лучше, чем Кит.
– Пожалуй.
И я рассказываю. Рассказываю все без утайки. Про «Эдем», Кит и Дилана на берегу. Про то, как в детстве мы были предоставлены самим себе, и про надругательство. Про то, какой распущенной я была и как рано пристрастилась к алкоголю. Рассказываю про аборт и про Дилана. Про наши с ним странные отношения: он был мне одновременно и возлюбленный, и брат, и наставник. В общем, беда, а не отношения.
И все же.
– Мы с Кит очень его любили. Однажды он ворвался в нашу жизнь, а потом так же внезапно из нее выпал.
– Почему же ты раньше мне не рассказала? На каком-то этапе нашей жизни?
Я не смотрю на него.
– Не знаю. Наверно… думала, что ты меня разлюбишь, если все узнаешь.
– Почему? – качает он головой. – Почему ты решила, что я тебя разлюблю, если ты расскажешь о своем прошлом?
Я с трудом сдерживаю слезы.
– Дело не в тебе, Саймон. Меня мучил стыд. Дилан покончил с собой из-за меня. Я вычеркнула из своей жизни сестру. Сымитировала собственную смерть. – Я на время умолкаю, прижимая ладони к ногам. – Я не могла гордиться той женщиной, которую похоронила.
