— А что это у тебя груз такой чудной-то? («Ага, помнит про чехлы!», — подумал Колька). Все больше приезжают с чемоданами, а ты с мешками и чехлами…
— Кому что, бабка… Я человек не чемоданный. Словом, ничего. Остаюсь. Хоть комнатенка и дрянненькая. Зато море почти в кармане. Ничего.
— Ох какой ты! — сказала бабка.
— Какой? — с интересом спросил приезжий.
— Жене с тобой небось несладко… Женат али холостой?
— А ты, однако, любопытна. У тебя дочки нет?
Колька хохотнул.
— Ага, и ты здесь! — парень обернулся к нему. — Что ж сразу меня не пустил? Испугался?
Колька даже немного обиделся:
— С чего бы?
— Ну мне пора, — сказала бабка, — и дай немного денег вперед. Задолжала.
— Нравится мне! — воскликнул приезжий. — Не успел порог переступить — и уже денег! Больше ничего не попросишь?
— Ничего, кроме паспорта. И поскорей, а то некогда. Не беру к себе однодневников, простынки стирать за ними дороже обходится.
Приезжий стал расстегивать один карман на рюкзаке.
— Ты, бабка, вижу, своего не упустишь.
— Много ты видишь! Одна на старости лет живу. Двое сынов в земле. Другие, кто половчей, уберегли детей. Теперь вот внуков-бандитов рощу… Тебя как звать-то?
— Дмитрием. — Приезжий дал бабке синенькую пятерку и паспорт в черной корочке. — А тебя как?
— Катериной. Екатериной Петровной для тебя… Вот ключ, с собой не бери, потеряешь. Прячь вверху, над дверью.
В это время со двора раздались крики — звали Кольку. А Колька вдруг решил, что ни в какой поход идти ему сегодня не надо: теперь не до этой ржавой пушки, которую они решили откопать и подарить в Туапсинский краеведческий музей.
Колька вышел к калитке. Лизка, одетая с иголочки, в коротеньких брючках, наголо стриженный Валера с серьезными глазами и бойкий чернявый Андрюша уже дожидались его.
— Ребят, — сказал Колька, — топайте без меня, скажите Ивану Григорьевичу — температура.
— Вот как! — Лизка удивленно подняла подщипанные брови. — Что ж ты?
— Не могу… Обстоятельства… Ну пока.
Когда он вернулся в комнатку, Дмитрий уже распотрошил рюкзак, внес и прислонил к стене предметы в чехлах, потом рывком стащил ковбойку, кинул на плечо полотенце.
— Где тут у вас умываются?
— У летней кухни, идемте, покажу.
— Ого, сколько у вас «дикарей», кроме меня!
На полочке под навесом, у рукомойника возле мыльниц, лежало штук двадцать зубных щеток с тюбиками пасты разных названий и цвета; одни были полные, другие подвернутые.
— А что? — сказал Колька. — У нас неплохо.
Дмитрий пристроил на краю полочки свой тюбик болгарского «Поморина» и мыльницу.
— Посмотрим. Ты что, бабкин помощник? Хватаешь с автобусов, с катеров и вертолетов еще тепленьких курортников — и сюда? Работаешь на процентах или как?
— Никого не тащу сюда, сами плывут навалом. Место у нас такое.
— Ясно. Короче говоря, лихо торгуете морем, синевой и плеском волн… Так? Почем у вас синева?
— Мы не торгуем, сами набрасываются.
— А ты не промах! — сказал Дмитрий. — Трус или нет? Говори прямо.
— Храбрый. Смелей меня никого в Джубге нет.
Дмитрий сузил глаза.
— Занятно. — Потом вдруг выпрямился. — Да что это я к умывальнику, если море рядом? Двинули.
Не успел Колька расстегнуть штаны, как Дмитрий уже вошел в воду, с ходу нырнул, метров за десять выплыл, промчался баттерфляем, чуть не до пояса выскакивая наружу, потом откинулся на спину, полежал, опять нырнул, и его голова с подстриженными черными волосами появилась возле Кольки.
— Отменное море! — Дмитрий провел по груди ладонью. — Чего не входишь в воду?
И здесь Колька проделал все, на что был способен: прошел быстроходным кролем и по всем правилам выдал превосходный баттерфляй — ничуть не хуже Дмитрия. Дыхание у Кольки было поставлено отлично. Крепкий, ловкий, темно-коричневый, как зрелый каштан, он вызывал зависть не только у своих сверстников, но и у ребят постарше.
— Ничего, — сказал Дмитрий. — Думаю, найдем с тобой общий язык.
Больше всего удивило Кольку, что Дмитрий быстро вышел на берег, не так, как другие: придут к морю, полдня торчат, умиляясь им, раскисая от солнца. Надев майку и трусы, Дмитрий побегал на месте и сделал на гальке стойку: выстрелил в солнце ногами, постоял с минуту. Он был коренаст. Из-под белой майки выпирали бугры мускулов, руки толстые, как у боксера в среднем весе. В общем, слеплен хорошо.
— Ну, пошли.
— Дайте я отнесу домой мокрые плавки, — сказал Колька, когда они проходили возле заборчика, — повешу на проволоке.
— Не возражаю.
Повесив плавки, Колька на мгновенье заскочил в комнатку Дмитрия и с колотящимся сердцем приспустил чехол на загадочном предмете. И едва не вскрикнул от восхищения — это были лыжи, широченные, длинные лыжи синего цвета, загнутые на концах, как и полагается лыжам, на которых катаются по морю!
Вверху большими с завитушками буквами было написано не по-русски: «Слалом», внизу, пониже креплений, на обратной стороне, были вделаны маленькие кили. Ага, чтоб управлять на ходу! Как у лодки. Колька потрогал киль. Края лыж были сильно потерты, лохматились, краска кое-где слезла: уже побывали в работе, и немаленькой.