Неподалеку от памятника был Лермонтовский мостик, и Женя, конечно же, сбегала к нему. Мостик не очень старый, и, как подумала Женя, вряд ли поэт был даже вблизи того места, где он находился. Но то, что Лермонтов дважды был в Геленджике, это, по словам Инки, совершенно точно известно и документально подтверждено: из Тамани на почтовом парусном судне он прибыл сюда, в маленькое военное укрепление, построенное для защиты от горцев, и останавливался здесь, а потом, кажется, поехал в Михайловское укрепление, где теперь Архипо-Осиповка. И будто бы, как о том сухо повествует выписка из послужного списка, копию которого ей любезно предложили почитать в краеведческом музее (куда во что бы то ни стало велела ей заглянуть Инка), там Лермонтов был при фуражировке и неоднократно участвовал в военных экспедициях, в перестрелках и стычках у речек Вулан и Пшада. Однако в музее Женю предупредили, что этот послужной список, составленный незадолго до гибели поэта, не заслуживает полного доверия и факты пребывания Лермонтова на кавказской линии еще ждут своего исследователя. Женя с удивлением отметила, что интересы Инки потихоньку становятся и ее интересами. Ошеломила Женю неожиданная встреча с одной женщиной в подсобных комнатах музея. Так может повезти только раз в жизни, и уж это Инка оценит наверняка.
Женя сидела в тесной комнатке со стеллажами и шкафами, набитыми разными книгами, папками с бумагами и документами, фотографиями, и читала копию послужного списка Лермонтова. Краем уха она слышала, как пришла какая-то старушка навести справки — не осталось ли каких-либо материалов о ее сыне-моряке, погибшем под Новороссийском во время высадки легендарного десанта Куникова. Потом в комнату еще кто-то вошел. Услышав имя Лермонтова, Женя подняла голову.
Вот здесь-то все и началось.
Незнакомая женщина, чем-то неуловимо похожая на учительницу — худощавая, с узким, живым, пожалуй, даже нервным лицом, — рассказывала работникам музея про какое-то письмо о Лермонтове. Эту женщину что-то огорчало и смущало. Потом выяснилось, что это писательница из Алма-Аты, некогда ленинградка, Анна Борисовна Никольская. Сюда она приехала из-за этого письма.
В далеком тридцать первом году она, молодой научный сотрудник, приехала в Геленджик и предложила директору местного музея помочь разобрать архив. Перебирая бумаги, Анна Борисовна неожиданно обнаружила измятое, на голубоватой бумаге с водяными знаками письмо. Начиналось оно обращением: «Дорогой друг», подпись отгрызли мыши, чернила местами сильно выцвели. Судя по бумаге и типичному для того времени почерку, письмо было подлинным и писал его какой-то пятигорец из круга, близкого Лермонтову. Он описывал то, что видел собственными глазами после дуэли. Это письмо, бесспорно, вносило что-то новое в историю гибели поэта.
Анна Борисовна переписала письмо, сфотографировала оригинал и обе копии сдала ученому секретарю Пушкинского Дома, взяв с него слово немедленно затребовать из Геленджика оригинал, так как хранится он там в ужасных условиях. Загруженность ученого секретаря не позволила сразу затребовать это письмо, а скоро началась война. В дом, где жил ученый секретарь, угодила бомба, Каплан погиб, сгорела, очевидно, и папка с обеими копиями бесценного письма, потому что после войны их, как это выяснила Анна Борисовна, в Пушкинском Доме не оказалось.
— Но подлинник… Он должен быть здесь! Ведь немцы не были в Геленджике! — сказала Женя, вмешавшись в разговор.
— Верно. Но дело в том, что музей и архив во время войны подготовили к эвакуации и свезли на какую-то дачу, но отправить не успели. На этой даче разместилась воинская часть и стояла там до сорок пятого года. Когда часть ушла, дача оказалась безнадзорной, и архив погиб: все было сожжено и растащено. Никогда не прощу себе, что не оставила еще одну копию.
— Но вы хоть что-нибудь помните из этого письма? — спросила Женя. — Тогда еще не все потеряно…
— Как же, помню. Почти все помню… Кое-какие подробности выветрились из памяти. А главное… Разве можно это забыть?
И она наизусть, без запинки, точно оно было перед глазами, прочла Жене это письмо.