Долго шла Юлька вдоль линии, потом взобралась на железнодорожную насыпь и села в раздумье.
Стоял прохладный августовский вечер. Где-то совсем рядом лязгали вагоны и пыхтел паровоз. Цепочка поселковых огней, мерцая, бежала вдаль, и там, где маячила темная громада Хехцира, подступая к реке, эта цепочка как бы перебиралась на левый берег, возвращалась по нему обратно и здесь сливалась с россыпью городских огней.
Вот по такой же замкнутой кривой проходила и вся Юлькина жизнь. Юльке казалось, что она все время идет вперед, к чему-то стремится, а она, если приглядеться, как бы возвращалась к началу.
В просвете между домами за редкими деревьями расстилался Амур. Сюда не доносилось ни шороха его, ни всплеска, под каждым огнем далекого левого берега дрожали размытые мощным течением длинные блики.
Юлька спустилась с насыпи и пошла по безлюдному переулку Хасановской слободки. За высокими заборами лаяли собаки. На темной разъезженной дороге и дощатых тротуарах лежали неподвижные пятна света из окон.
За Амуром вспыхнула зарница и погасла. Немного погодя вспыхнула вторая, и снова наступила темнота. Юльке вспомнилась Дмитровка. Вот так же перед тем как двинуться в степь комбайнам, стояли тихие ночи — настолько тихие, что слышно, как звенит каждый колос.
Кто-то шел навстречу, но не по тротуару, а по колее, ступая мягко и четко. Вот человек вступил в полосу света, и Юлька узнала его: Андрей!
Настолько неожиданной была эта встреча здесь, в переулке, который за давностью лет сам не помнит своего имени, что Юлька вздрогнула и остановилась. В следующую секунду она метнулась с тротуара и прислонилась к темным воротам.
Но Андрей заметил и узнал ее.
— Юля! — позвал он, останавливаясь. — Ты что здесь делаешь?
Юлька молчала.
Андрей сошел с дороги и безошибочно двинулся к ней, маленькой, почти невидимой в темноте, прижавшейся к щербатым доскам старых ворот. Он взял ее обеими руками за плечи и повернул к свету, падавшему из окон ближнего дома на тротуар.
Юлька с нерешительным сопротивлением поддалась и стояла теперь перед ним, чуть запрокинув голову, полузакрыв глаза. Если бы кто спросил ее: «Что ты чувствовала, когда Андрей всматривался в твое лицо, отыскивая твой взгляд? Что ты чувствовала, Юлька, когда стояла перед ним, маленькая, еще раз проигравшая сражение девчонка?» — она ничего не смогла бы ответить, потому что нельзя было найти этому названия.
Спустись она по насыпи на другую сторону, и Андрей прошел бы мимо.
— Юлька, что случилось? — уже встревоженно спросил Андрей.
Она сделала движение, чтобы высвободиться, но он только крепче сжал ее плечи и слегка встряхнул.
— Тебя кто-нибудь обидел?
Юлька рванулась и крикнула:
— Оставьте меня! Не надо мне вашего сочувствия!
Андрей удержал ее.
— Давай сядем. Садись здесь. — Он первый сел на скамью у ворот и принудил Юльку сесть рядом. — Я, правда, немного устал, — сказал он. — Третий экзамен сегодня сдал. Еще два осталось. — Он тихо, почти беззвучно, засмеялся.
— Чего ты смеешься? — спросила Юлька. — Ты надо мной смеешься?
— Нет. Федотыч мне рассказал и про втулку и про комитет… Я только что оттуда, — сказал Андрей. — Не отчаивайся, Юлька. Всем нам чего-то не хватает, — голос его звучал задумчиво и серьезно. — Я — сам по себе, ты — сама по себе, Пашка — тоже. Мы соберемся и подумаем, как нам быть… Я последнее время много думал над этим.
Юлька слушала его и не понимала, к чему он клонит, чего хочет. Что он за человек? И не могла разобраться.
Она подумала, что он говорит так только потому, что надо было сказать что-то необязательное, как бывает, когда один человек хочет утешить другого и не задумывается глубоко над причинами его горя.
Она не пошла на работу, как обычно, вместе с Лизой. Та ждала ее, нервничала — они ведь могли опоздать. Юлька нарочно тянула время, и Лиза, не выдержав, ушла первой с девчатами из подъемки.
Юльку сегодня пугала встреча с цехом. И чем ближе подходила она к депо, тем невыносимее становилась ее мука. Она представила себе сострадательный взгляд Лизы, осуждение Цыганкова — и еще более замедлила шаги. Уйти бы и никогда больше сюда не возвращаться! Что ее держит здесь?..
Юлька шла через пути. На стрелках в обе стороны от нее разбегались рельсы, раздваивались, расходились. Некоторые из путей упирались в тупики, другие уходили вдаль и, казалось, им не было конца.
И вдруг пришла другая мысль, отчетливая, будто она читала ее. «Если я сейчас уйду, у меня никогда в жизни ничего не будет. Ни-че-го…»
Внутренне сжавшись, готовая защищаться, она вошла в цех.
Пашка, не отрываясь от карусельного, кивнул ей. Жорка тоже поздоровался взглядом. На ее «семерке» рукой Цыганкова пришлепнут наряд. И это даже чуть-чуть разочаровало Юльку: как будто ничего не случилось — не было ни испорченной втулки, ни нарушения графика выхода паровоза, ни заседания комитета.
