Она замерла в напряженной позе, как стрела на натянутой тетиве, и только от юноши сейчас зависело, куда полетит эта стрела. Парень передёрнул плечами, плащ соскользнул на лепестки цветов:
– Рифма, рифма где? – шепотом попенял атаман, но Молчун на него цыкнул:
– Зачем ему рифма? Ты только глянь на них, даже цветы вокруг дымятся!
– Гав?
– Нет, – придавил рукой пса Молчун. – Тебе там делать нечего…
Парень и девушка стояли, держась за руки и не сводя глаз друг с друга. На возмущенный лай никто не обернулся, и щенок разочарованно затих.
– Отчаливаем, – наконец-то очнулся Кудаглядов. – Мы всё сделали, и пора идти дальше.
– Как?!! – возмутился Рысёнок, переглядываясь с девушками. – Так быстро? А поесть?
– Лопнешь, – усмехнулся Иван. – Этих двоих соединил великий бог Болливуд, и атаман прав, нам пора идти.
Отплытия на берегу никто не заметил, Хатхи осторожно прижал своим хоботом молодых друг к другу и поднял обнявшуюся пару над своей головой. Торжествующий рёв слона легко перекрыл другие звуки, в том числе и плеск воды от весел мореходов.
– Что скажешь, волхв? – спросил атаман, подсаживаясь к Ивану, – Станет ли парнишка человеком, если скроют его в богатом дворце?
– Всё зависит только от него, зачем спрашиваешь, батька?
– Беспокоюсь я за него, так сразу – из стаи во дворец…
– Согласен. В стае парню было лучше и, надеюсь, он не забудет серые тени, скользящие в тумане.
– Будем надеться. Что приуныли, братья? Запевай!
Туман развеялся, но день остался серым. Будто захватили мореплаватели с собой чужую, нечеловеческую, но такую понятную, тоску. Серые тучи лениво ползли над серо-синими волнами, и посеревшие чайки крикливо нагоняли свинцовую кручину. Все были хмуры и неразговорчивы. На ладье царило молчание, и Иван прилёг на палубу, привычно подложив под голову мешок с записками. И тут он ощутил, как задрожала ладья от низкого звука, идущего, казалось, со дна моря. То ли всхлип, то ли бульканье от кувшина, упавшего в воду. Но каких же размеров должен быть кувшин, чтобы плеск заставил содрогаться не только дерево, но и тело человека? Звук пронзал всё нутро, до последней клеточки, поднимаясь всё выше и выше. Но не успел он стихнуть, вернее, выйти за границы слуха, как его догнала новая нота. «Это же песня!» – понял волхв и, отбросив мешок, прильнул ухом к доскам ладьи. А песня растекалась по океану, заставляя людей поднимать тяжелые головы и улыбаться. В песне не было слов, но и так становилось ясно, что певец, кем бы он ни был, радуется жизни!
Низкие, почти не слышимые для человека, звуки воспевали простор океана, в котором так вольно жить. Ликующие ноты рассказывали о спокойной силе могучих мужей, о прекрасных женах и о гордости за трогательно неуклюжих детенышей. Мелодия радости и счастья становилась всё громче и громче, и неподалеку от ладьи из моря стала расти темная гора. «Неужели Древний вернулся?» – проскочила слегка паническая мысль в голове Ивана, но он быстро понял свою ошибку. В гигантских размерах не было ничего подавляющего, это был вполне земной богатырь. Огромная, но соразмерная туша морского зверя на мгновение замерла на хвосте, а потом рухнула обратно, подняв большую волну. Неожиданно изящный для такого гиганта хвост игриво шлепнул по воде, направив на кораблик целый шквал брызг.
– У-у-у, чудо-юдо! – взвыли от такой побудки мореходы, а некоторые добавили ещё кое-какие слова.
– А ну тихо! – неожиданно взревел Гриць. – Не сметь ругаться при дитёнках!
– Гриць, ты чего? – изумился атаман. – Какие ещё дитёнки?
Тут Спесь Федорович круто развернулся и возмущенно уставился на Михайло. Тот попятился:
– Да ни, батько, ничего и быть не могло, да и рано вообще…
– Что значит рано? Куда ты их спрятал?!! Что за безобразие?!!
– Да как ты можешь такое думать?! Я слово помню, да и нельзя никого с океана брать, хоть и хорошие дивчины. Худые только, – печально, но возмущенно вздохнул Михайло.
