Домне вспомнилось, как они с Проней и Мартыновым катались на лодке под крутой Соборной горой, как мать и сестра Аннушка провожали ее у пристани перед дальней дорогой. Вон с той горки они долго махали ей платками, пока не скрылись из виду. Она знала, что встречать ее никто не будет. Домна писала матери из Петрограда лишь о том, что собирается выезжать домой. Если даже письмо дошло, откуда им знать, каким пароходом она приедет?
Подходя к пристани, пароход дал протяжный гудок, устало поработал еще колесами и остановился у причала. Матросы кинули чалку, подали трап, и с берега сразу же по нему поднялись на пароход несколько вооруженных красноармейцев. Началась проверка документов.
Подходя к трапу, Домна узнала Проню и крикнула:
— Проня! Чолэм! Дружище!
— Вот здорово, кого встречаю! — расплылся в широкой улыбке Проня, крепко пожимая Домне руку. — Из Питера?
— Оттуда! Мамы моей не видал тут? — не удержалась от вопроса Домна.
— Нет, не заметил. Но знаю: ждет она тебя, очень ждет!
Он помог Домне вынести с парохода ее вещи и попросил:
— Подожди тут, я скоро вернусь! — И быстро застучал каблуками по трапу.
Пассажиров было немного, и проверка документов быстро закончилась. Последними с парохода сошли Космортовы и чопорная женщина с детьми. Их сопровождали красноармейцы.
Проня подбежал к Домне и шепнул:
— Знатную птицу поймали!
— Какую?
— А тебе и невдомек, с кем ехала? Жена Керенского пожаловала к нам в гости.
— Вот как! Так это, значит, она с Космортовыми?! — вырвалось у Домны. Она с любопытством оглядела Керенскую.
— У нас в городе военное положение! — сообщил Проня. — Я потом все тебе расскажу, как освобожусь. Надо проводить задержанных. Отпрошусь и прибегу помочь тебе тащить вещи. Согласна?
У Домны вещей было немного, смогла бы и сама с ними управиться. Но хотелось побыть с Проней, расспросить о жизни в городе, о местных новостях. По всему видать, новостей немало.
— Подожду, — сказала Домна. — Только быстрее возвращайся.
— Я, как торпеда, одним махом!
Проводив глазами Проню, Домна сняла косынку, поправила волосы и хотела присесть, но ее окликнули:
— Эй, добрая душа, девица-красавица! Лицо твое, сдается мне, знакомо. Подойди-ка сюда, посиди у огонька.
У костра сидел мужик и приветливо кивал ей.
«Кто бы это мог быть?» — подумала девушка и, захватив вещи, пошла к нему.
Русый мужик с плоским скуластым лицом сидел на обрубке дерева и курил самодельную трубку. Вид у него был нездоровый: скулы заострились, глаза глубоко запали. На пальце тускло поблескивало грубо сработанное медное кольцо.
— Не узнала, девица-молодица? — добродушно прищурившись, спросил мужик. — Значит, забыла уже. А я помню: сидели мы вместе на базаре, а ты читала нам листовку.
— Листовку? Про войну?
— Так-таки вспомнила… Викул Микул я, с верховьев Вычегды. Чолэм тебе да здорово, милая душа!
— Ой, прости, не узнала сразу!.. Здравствуй, дядя Микул! — протянула ему руку Домна.
— Садись к огоньку, вот сюда, на эту коряжину! — предложил Викул Микул, подтаскивая ближе к костру занесенную сюда еще во время ледохода лесину. — Что так поглядываешь на меня? Изменился?
— Сказать правду, изменился. Сколько воды утекло.
— Это верно, не гребень голову чешет, а время!
— Прихворнул? Или горе какое перенес? Исхудал ты очень, дядя Микул.
— Всякое было, милая. И ты, гляжу, тоже изменилась, только в хорошую сторону. Невестой стала, любо смотреть! А я постарел. Война, мор ее забери, не красит нашего брата.
— И тебя сгоняли на войну?
— Сгоняли! Под конец всяких забирали. Держишься на ногах, значит, годен. Слава богу, живым вернулся.
— Далеко воевал?
— До Румынии доходил.
Домна собрала щепок и подбросила в огонь. Костер встрепенулся, запылал ярче. Светло-сизый дым, завихриваясь, иногда обволакивал и ее, но она только слегка отмахивалась. Ей даже нравился горьковатый дымок. Видно, соскучилась и по нему. Было время, не раз вот так сиживала у костра — в страду, когда сено копнили, когда коров пасла, а то еще осенью, когда убирала картошку.
— Никак снова плоты гнать нанялся, дядя Микул? — спросила Домна, проворно отбрасывая от себя стрельнувший из костра раскаленный уголек.
— Какие теперь плоты, — помешивая самодельной алюминиевой ложкой в котелке варево, вздохнул Микул. — Мы с сынишкой на лодке приплыли. Вон мой сынок! — Микул кивнул лохматой головой в сторону реки. Там, приткнувшись носом к берегу, стояла его лодка с поклажей, а около нее, закатав штаны, бродил по мелкой воде мальчишка лет двенадцати. Он собирал камешки, стекляшки от бутылок. — Привез конскую сбрую, сети. На хлеб менять буду. У нас там беда горькая, а не жизнь.
— Плохо с хлебом?
— Ой плохо! Прошлым летом в верховьях Вычегды весь хлеб померз на корню.
— Как же вы живете?
— Так и живем, еле-еле. Пихтовую кору, солому сушим и толчем в ступе. Бабы на молоке замешивают и стряпают. Только от такого хлеба умирают многие, особенно детишки, ну и старики и старухи тоже.
— А что, нельзя купить хлеба?
