Следующие несколько дней прошли спокойно. Банный день опять сменился унылым одиночеством. Никто не появлялся, кроме рабов, что приносили еду и выносили отхожие горшки, но вскоре мальчиков по одному начали забирать, уводя куда-то. Они больше не возвращались, и, наконец, Багой остался один. Забившись в угол и моля богов о спасении, он передумал, все, что только мог. Он даже решил, что его приятелей съели, и заплакал от страха. Ожидание оказалось недолгим. Вскоре пришли и за ним. Он испуганно шел по коридорам, пока не оказался в просторной светлой комнате. Его новый хозяин уже был там, вальяжно расположившись в широком плетеном кресле с небольшой скамеечкой для ног. Рядом сидел еще один господин, уже не слишком молодой, но все еще хранящий увядающую красоту черт.
- Вот то, о чем я тебе говорил, - обратился к незнакомцу Багоас.
- Ну что ж, посмотрим. Пусть разденется и медленно пройдется.
Мальчик покорно повиновался. Он прошелся несколько раз, повернулся по просьбе в одну сторону, в другую, повторил движения, которые показал Багоас.
- Да, - довольно произнес незнакомец, – тебе удается раскопать в куче дерьма неограненный кусок, из которого выйдет великолепный камень.
- Вот и хорошо. Фрасибул огранит его сейчас, он ведь непревзойденный мастер ювелирной резки, а ты, мой дорогой, заставишь после эти грани сиять.
- Вы уже решили, как лучше?
- Так, как любит царь.
- Думаю, это будет хороший подарок повелителю.
- Только смотри, - Багоас повысил тон, - не вскорми в нем змею на мою голову.
- Побойся! Я не бог, чтобы создать нечто, подобное тебе. Ты – лучшее из моих творений.
Слова последнего понравились евнуху, и чуть заметная улыбка коснулась краешков его губ.
- Фу, ну и жара! - возбужденно воскликнул вошедший человек, тот, что, что осматривал рабов в прошлый раз. – Я плавлюсь, словно промасленный светильник. Ну что, приступим? Давайте взглянем, что у нас тут.
- Я понаблюдаю? Надеюсь, не помешаю тебе, Фрасибул? - поинтересовался гость хозяина.
- Не доверяешь? – ехидно хихикнул вошедший. – Не бойся. Не подпорчу. Вижу, нравится тебе?
- Слегка.
Фрасибул подал знак, и Багой оказался распятым на широком столе, покрытым выбеленной холщовой простыней. Мальчик испуганно забился, чувствуя, как кто-то зажимает его голову, вливая в рот приторно-теплый настой. В мгновение все поплыло перед глазами, очертания предметов смазались, ощущение тела исчезло, что-то отделилось от него и воспарило.
Багой невнятно почувствовал, как кто-то шлепает его по щекам, приподнимает веки и вновь шлепает. К горлу поднялась тошнота и исторглась, возвращая к сознанию. Вокруг суетились люди, омывали лицо, меняли простыни.
Плотный человек наклонился над лицом мальчика, заглядывая в глаза.
- Слава богам! Приходит в себя! – услышал Багой его высокий голос.
Еще нечетко, но мальчик различил лица своего господина и немолодого гостя.
- Слишком нежный, - оправдывался плотный человек. – Я дал ему опия, как обычно! Не думал, что это будет слишком много для него.
- Моли богов, чтобы все обошлось, иначе, клянусь, я кастрирую тебя без опия.
Мальчик захлопал глазами, стараясь отогнать призрачную пелену. Он почувствовал, как кто-то накладывает влажные полотенца на лоб и грудь, потом почувствовал режущую боль в паху. Багой хотел пошевелиться, но понял, что руки и ноги его связаны.
- Все хорошо, малыш, - успокаивал немолодой гость. – Все уже позади. Через пару дней, ты все это забудешь.
Следующие несколько дней Багой почти не просыпался. Фрасибул опаивал его опиумом, терпеливо ожидая, когда подживут швы. После, сняв повязки и подведя Багоя к зеркалу, лекарь помял его худые плечи, довольно заметив:
- Посмотри, как все хорошо. Скоро вообще ничего не будет видно.
Мальчик взглянул на свое отражение и…
Немолодой человек, которого Багой видел перед операцией, оказался учителем танцев. Он относился к ученику-евнуху снисходительно, но мальчик побаивался его. Саламин, так его звали, оказался человеком настроения и, подчас его гнев могли вызвать сущие мелочи. От того, что бить учеников запрещалось, чтобы не попортить, как говорил главный евнух, дорогую шкурку, Саламин в порыве гнева крушил все вокруг. Наказание за провинности, все же, следовало. Учитель мог запереть нерадивого ученика на сутки в темном подвале без еды, мог заставить спать без подстилки на голых камнях или принуждал бегать по кругу без остановок, пока провинившийся не падал без сил. Зато в другие моменты Саламин внезапно сделался ласковым, если не сказать, даже нежным.
