Она переворачивается на спину, уставившись в белый потолок, моля Бога о том, чтобы это все поскорее закончилось.
На часах уже 12. Эбби, поправляя прядь волос, что выбилась из небрежного пучка, аккуратно водила карандашом по белому листу, иногда нажимая на него, создавая нужные тени и придавая вымышленным объектам жизнь.
Она полностью расслабилась, занимаясь любимым занятием, тем более в таком огромном помещении, которое она получила в подарок от Уилсона. Если честно, то ей бы следовало отдать ключ от мастерской еще при том разговоре в актовом зале, но Миллер не хотела. Она бы и не сделала этого, если бы он и потребовал, потому что она успела сильно прикипеть к этому месту, где практически и поселилась.
Дело в том, что помещение состояло из двух комнат. В одной она рисовала, расположив кисточки, бумагу, краски, мелки и карандаши по нужным ящикам в шкафу, а в другой комнате она спала, когда поздно задерживалась за любимым занятием.
Она не хотела посещать художественную школу, где почти каждый день видела Рафаэль, поэтому попросила Питера Купера перевести ее на домашнее обучение, а тот любезно согласился, поставив ей лишь один ультиматум: сдавать работы в срок. Ну, а с этим у нее нет проблем, тем более что через две недели после успешной сдачи экзаменов у нее будут долгожданные каникулы.
В помещении стало немного душно, поэтому она подошла к окну, через которое пробивались лучи солнца, одним движением повернула ручку, потянув стеклопакет на себя. Вмиг через щель свежий поток воздуха пробился в комнату, а Миллер блаженно закрыла глаза, подставляя лицо ветру.
Так спокойно. Так хорошо. Почти не одиноко.
Почему-то в этот момент перед глазами всплыл портрет Томаса, который, крепко обнимая, что-то шептал ей на ушко, щекоча горячим дыханием. Тогда они стояли на высоком холме, находящемся на окраине города, и любовались розовым закатом. Эбби пыталась сфотографировать красоту, чтобы потом изобразить на бумаге, а мужчина лишь улыбался.
Миллер резко распахнула глаза, пытаясь отогнать от себя такие теплые и далекие воспоминания. Она томно вздохнула, пытаясь сейчас не расплакаться, убеждала себя, что так было правильно, присела за мольберт и взяла в руки простой карандаш, продолжая делать наброски.
Но ее руки дрожали, мешая ровно нарисовать линию, поэтому она обхватила правое запястье, пытаясь унять дрожь, но все выходило тщетно. Она нахмурилась, ведь уже почти пару недель не могла совладать с собой. Она не в силах была подавить странное чувство внутри, не могла справиться даже с собственными эмоциями.
После расставания с Уилсоном она была просто сама не своя. Ей не хотелось есть, поэтому ее лицо знатно исхудало, а скулы сильны выделялись; на щеках больше не пылал тот румянец, что говорил о жизнерадостности девушки; вдобавок к этому у нее наблюдался плохой сон, сопровождающийся кошмарами. Она чувствовала себя паршиво, но почему-то ее женская гордость не позволяла это кому-то сказать. Она даже не принимала ничьей помощи, попросту замкнувшись в этой мастерской.
Когда она поехала домой на Рождество, то родители быстро заметили сильные перемены, но Эбби продолжала настойчиво говорить, что с ней все в порядке и что это предстоящие экзамены на нее так влияют. Она могла обмануть кого угодно, но только не себя. Она знала, что дело вовсе не в чертовых экзаменах, к которым она была готова. Дело было в нем, в его идеальном образе, что отказывался выходить у нее из головы, в его жестах и мимике, которые проявлялись при их совместном времяпрепровождении, в его искренних поступках, которые отпечатались в папке под названием «Любовь».
Сейчас она сидела за мольбертом, рассматривая себя в зеркало, что висело на белой стене. Ей хотелось истерически засмеяться, ведь частично она во всем виновата. Сейчас ей казалось, что слова, брошенные в сторону Уилсона так холодно, были неверны. Да, она вовсе не считала, что их отношения были оплошностью! Она любила его, любит до сих пор, но он об этом уже не узнает, ведь она тщательно избегает попытки поговорить с ним.
Жалеет ли она?
Определенно.
«Так будет лучше», — твердит она себе каждый раз, вспоминая то утро.
Она поднесла руки к бледному лицу, пытаясь сейчас не разрыдаться. Ей больно, больно от того, что она не может быть с ним, не может ему ничего сказать, ведь Рафаэль добилась своего. Они двое сражались за него, и в этой битве однозначно победила блондинка.
Почему?
Да потому что Эбби даже и не пыталась ничего изменить. Она лишь поверила ее словам, не удосужившись найти хотя бы один крошечный факт, который мог бы опровергнуть такую подлую ложь.
Она лежала на коленях, сильно сжимая глаза и пытаясь подавить слезы, пока не уловила чьи-то шаги позади себя. Это заставило ее насторожиться и поднять корпус, поворачивая его где-то на сорок пять градусов.