Гарм неуютно передёрнул плечами. Он знал, что в его организме металла, пластика и микросхем немногим меньше, чем живой плоти, помнил, как ставил большинство имплантов, как просчитывал совместимость компонентов. Помнил, какой чёрной и всеобъемлющей была боль, когда Хель даровала ему глаза для мёртвых. Как впервые шагнул на Биврёст – не помнил. Кажется, он был всегда.
Не дождавшись его ответа, Омела продолжила:
– Это всё уловка старых богов – так говорил старейшина. Лишить нас выбора, обратить в своих рабов и марионеток ещё до нашего первого вдоха. Не думай, что я верила беспрекословно – я проверила, что смогла. Медицинские исследования, программы сохранения беременности… что далеко копать, с каждого экрана орет пропаганда о лучшем мире, безопасном мире, идеальном мире! И так на протяжении последних трёх поколений. Новейшие разработки обещают двойственное восприятие, которым ты так гордишься – но уже для всех. Только подключись с младенчества, и будешь жить сразу в двух мирах! Да только пустое всё, всё равно в год выживают единицы.
Гарм резко затормозил, съехав на обочину, обернулся, уставился в лихорадочно блестящие глаза Омелы.
– Это нарушение договора. – Его голос осип, а из горла вместо слов рвалось рычание. – Только слугам Хель положен этот дар! Но моя госпожа никогда не берёт своего раньше времени, ей спешить некуда!
– Старейшина говорил: однажды мир отторг асов, перемолол и выплюнул, как шелуху, дав нам свободу. Но они дождались и вернулись, просочились сквозь мир фальши и иллюзий. И теперь пытаются весь мир утянуть к себе, чтобы снова стать полновластными, всесильными хозяевами. Старейшина говорит: залов Хель не избежать, если ты хоть раз ступал на Биврёст. Но освободиться от ярма остальных – можно. Отречься от осквернённой души, жить там, где виртуальная сфера не имеет опоры на реальность, вырвать из себя, вытравить всё искусственное, а главное – имплант для подключения.
– И после этого выживают?
– Ты сам видел. Я не знаю, как они живут, не могу понять. Мать описывала, как она видит мир, вернее – как больше не видит его. Плоская бесцветная картинка там, где раньше были ширь и глубина. Пустота без запахов и вкусов. Покорность вместо эмоций. Ты думаешь, мы с братом были единственными детьми в семье? Нет, мы просто единственные выжили. Остальным даже имён не дали. Старейшина говорил: мы особенные. Кровь мира, надежда мира. Лив и Ливтрасир. Старейшина говорил: от нас пойдёт новый, свободный род, а теперь…
– И ты веришь ему?
Омела осеклась, замерла со слегка приоткрытым ртом, словно очнулась от гипноза и не могла понять, что вокруг происходит. Устало опустила веки, склонила голову:
– Верю – всё ещё.
Гарм промолчал. Медленно, не разгоняясь, вернулся на трассу, долго слушал, как монотонно шуршат шины по асфальту.
– Если это правда, и вы с братом действительно единственные свободные от воли богов, то зачем ты помогла ему подключиться к Биврёсту?
– Потому что это был его выбор. – Голос у Омелы стал бесцветным, как и она сама, словно все соки из неё выпустили. Голос мёртвой вёльвы, не иначе. – Его свобода – его ответственность. Только Ясеню было выбирать свой путь. Если б я осмелилась запретить, то слова старейшины о нашей свободе обернулись бы ложью. Потому я не запретила. И другим не сказала, чтоб не посмели вмешаться.
Она замолчала, в задумчивости водя пальцем по стеклу, словно рисуя цепочки рун. Снова съёжилась, поджав под себя ноги, став совсем маленькой и жалкой. Пробормотала едва слышно – скорее, своему отражению в стекле, чем Гарму. Он только из-за обострённого пёсьего слуха и уловил:
– Даже если б знала, как всё закончится, – не запретила б.
Когда Омела проснулась, они уже подъезжали к мегаполису – он зубчатым скальным массивом вырастал впереди, жуткой стеной чернел среди зыбкого серого рассвета. Башни вспарывали низкие плотные облака и терялись за ними.
– Я никогда не видела, как встаёт солнце.
Гарм коротко оглянулся через плечо и снова уставился на пустынную дорогу.
– Я тоже. И само солнце видел только сквозь хмарь. Тусклый белый шар. Может, и нет его уже там, а вместо – спутник с мощными лампами.
– Нет, – тихо, с непонятной убежденностью отозвалась Омела, – нет. Солнце ещё есть. Скёлль еще не нагнал Соль, ещё нет. Я так надеюсь, что успею увидеть рассвет до того, как Скёлль проглотит её.
Гарм нервно усмехнулся. Ему каждый раз становилось не по себе, когда девчонка говорила о богах. Каждое слово её звучало чуждо и дико, как кощунство, как суеверие. Может, всё дело в её непонятной убеждённости. Может, в том, что Гарм уже не мог относиться к ней непредвзято, после того как увидел, в какой секте, под чьей рукой она росла.
