Когда нет прощения полностью

Мир этой войны – предвоенный Париж, блокадный Ленинград, крах Рейха, салоны пароходов, равнодушная сытость Америки, спасительная мексиканская глушь… Везде и полуграмотный солдат, и страстный пилот, и генерал контрразведки, и вообще – почти все – думают либо об атаке, либо о бегстве. И мы уже знаем, почему в их скудно обставленных приютах на ящике из-под консервов – кривой нож и наган. Оружие должно быть под рукой. А дальше? Твоя любовь гибнет от тифа голодной зимой, а соседи крадут подстилку с кровати, где она умерла, саму кровать, пару книг, зубную щетку…

Дальше – только могилы. Порой говорящие с нами о бренности сущего.

Принцип: поражение – маневр; отступление – подготовка к атаке. Стратегия – схватка воль. Где враг жесток технически, мы – дики. Прежде всего – с собой. Что нам стоит сказать: «товарищи, расстреляйте меня, как и остальных!» О’кей? Вот уже и она – грань, за которой таится безумие.

Длинные описания пейзажей, построек, нравов, море деталей, свет, тени, лица убийц, боль жертв, плеск воды, иллюзия защиты, утрата осторожности, афоризм за афоризмом, танец привидений. Но Партия всё равно вас найдет.

Зачем люди делают это друг с другом? Что ими движет? Что ведет? Не помешательство. А суровая, непоправимая нормальность. Бездонный, как подвалы Альтштадта и влажный, как заросли Мексики родник ужаса.

Зачем всё это было? Тайные сговоры. Обрывки идей. Измена и святотатство. «Высшее управление Образования, Психиатрическая служба Здравоохранения, Политическое руководство Армии, Политбюро, Институт Долголетия», хранящий кадры власти, истребляющей свои кадры.

Герой Сержа говорит прямо: «если бы у меня был справочник по археологии, я бы с удовольствием вырывал из него страницу за страницей и развеивал клочки по ветру над этими руинами». Само-собой! И вот – оно: «все страницы жизни вырваны…»

Допустим. Но как быть со списками убитых и убийц? Как не встать на путь, ведущий туда, куда точно не надо идти, плыть, ехать, лететь, бежать?..

Ответа нет. Как нет прощения. Но, возможно, еще есть силы. Тогда «на ветру хлопает дверь в никуда», и ты, как герой Сержа, кричишь: «НИЧЕГО!» И понимаешь величие этого слова.

Не случайно он вкладывает в уста одного из героев, очевидно, собственную мысль: «Мы слишком старались погасить умы. Старая революция умерла, говорю тебе, нужна другая, совсем другая, и я ее не вижу».

Но, это «не вижу», не значит, что ее нет.

А только лишь, что и Серж открывает нам душу. Спрашивает: как жить, если вера в революцию – это вера в великое созидание, но строить нечего?

Что теперь делать писателю? И что есть писатель? – вопрошает он.

Мерзко думать, что твой дар паразитирует на жалком, пустом, ни на что не годном создании… Противно подчинять в себе писателя такому существу. Кропать заказные тексты на злобу дня? Что ж, хорошо, коль они дурны. А если – блестящи? Вот где драма. Вообразите: автор, живущий в жалком человеке – умней, честней и одаренней его. Порой, он взлетает до мастера – дерзновенного, проникновенного, парадоксального. В его книгах, сработанных на заказ, истинно бьется жизнь, дающая им блеск и силу.

Он может стать гением хоть красного реализма, хоть буржуазного авангардизма. И наоборот. Превратиться в грозу цензоров и аналитиков спецслужб. Или – в кладезь успеха издателей и хозяев журналов. В его текстах всегда будет то, что они упустят.

Чтоб не трусить этого, он будет пить. И нести такое, за что добропорядочная публика проклянет его по обе стороны железного занавеса. А прочая – прославит.

А проспавшись он напишет такое… И в героях этого его друзья узнают себя прошлых и нынешних. Таких, что кто-то усомнится: а подавать ли ему теперь руку?

Но при этом он будет коммерческим автором блистательных заказных поделок. Что ж, в своем последнем романе Серж обсуждает и такой вариант. И не осуждает его. А просто к нему не готов. Не только потому, что тогда пришлось бы отказаться от титула, присвоенного ему другом – именитым испанским мятежником Хулианом Горкиным: вечный скиталец в поисках идеала. Но и потому, что нельзя было бы сохранить беспристрастность – остаться тем, кого Серж больше всего ценит в прозаике – свидетелем эпохи.

Но конец 1940-х оставляет ему горький выбор: либо – так; либо, следом за героем своего романа, спросить: «чью бы жизнь с удовольствием отдать за окурок»? И не увидеть вокруг никого, кроме себя. И тех, кто еще дороже.

Так что пусть он приходит – тайный посланец Партии. С ледорубом, удавкой и ядом. Автор готов. Ему бы только дописать до конца. И он – дописывает.

И этим – доказывает, вовсе к тому не стремясь, что верность идеалам и участие в политике не исключают ни талант, ни труд художника, но дополняют друг друга.

Как бы это ни печалило сторонников политически неангажированной литературы, часто ангажированные авторы создают образцы высокой прозы и поэзии.

Без сомнения, в их числе Виктор Серж. Как и всю жизнь с ранней бельгийской юности, и в Мексике он – поэт. До последних минут. В самом прямом смысле слова.