Я был вынужден снова привести его в чувство и учинить ему допрос, словно свидетелю в суде, не то он полдня потратил бы на пустые разговоры.
— Ну, мистер Фрэнк, — говорю, — я не терплю, чтобы сентиментальность мешала делу. Прошу вас, перестаньте болтать и дайте мне задать вопросы. Отвечайте как можно короче. Если достаточно просто кивнуть — кивайте вместо слов.
Три секунды я смотрел на него, не мигая, и он наконец сел в кресло, продолжая стонать и ерзать. Я снова постучал по столу ножом для бумаг, чтобы слегка испугать его. А затем продолжил:
— Из вашего заявления я делаю вывод, что у вас возникли затруднения, которые способны воспрепятствовать вашему бракосочетанию в среду?
(Он кивнул, и я снова вмешался, не дав ему произнести ни слова.)
— Эти затруднения касаются вашей молодой особы и восходят к периоду некоей сделки, в которой участвовал ее покойный отец, верно?
(Он кивает, и я опять вмешиваюсь.)
— Имеется третья сторона, заявившая о себе, увидев объявление о вашем бракосочетании в газете. Эта сторона знает нечто, чего ей знать не положено, и готова применить эти свои знания, дабы скомпрометировать молодую особу или ваш брак, если не получит определенную сумму денег за молчание? Превосходно. А теперь, мистер Фрэнк, первым делом подтвердите, что молодая особа самолично сообщила вам об этой сделке с участием ее покойного отца. Откуда вам стало об этом известно?
— Как-то раз она рассказывала мне об отце — до того мило и нежно, что пробудила во мне интерес к нему, — начинает мистер Фрэнк. — И я, помимо всего прочего, спросил ее, от чего он умер. Главным образом — от помрачения ума, ответила она и добавила, что это помрачение было связано с отвратительной тайной, которую они с матерью скрывали ото всех, но от меня она не станет ее скрывать, поскольку твердо решила вступить в замужнюю жизнь, не имея секретов от мужа.
Тут мистер Фрэнк снова едва не впал в сентиментальность, и я опять привел его в чувство посредством ножа для бумаг.
— Она сказала мне, — продолжал мистер Фрэнк, — что продажа офицерского патента и обращение к торговле вином были величайшей ошибкой в жизни ее отца. У него не было деловой хватки, и с самого начала его преследовали неудачи. Возникли сильные подозрения, что его секретарь обманывал его…
— Минутку, — говорю. — Как звали подозреваемого секретаря?
— Даваджер, — говорит он.
— Даваджер, — говорю я и делаю пометку. — Продолжайте, мистер Фрэнк.
— Его дела все сильнее запутывались, — говорит мистер Фрэнк, — у него возникла нужда в деньгах по всем направлениям, и вот уже его ожидало банкротство и неизбежный в подобных случаях позор (по крайней мере, по его мнению). Эти беды привели его ум в крайне расстроенное состояние, и жена и дочь ближе к концу все сильнее сомневались, отвечает ли он за свои действия. И в этом горе и отчаянии…
Тут мистер Фрэнк начал запинаться.
У нас, законников, есть два способа добыть показания во всей их полноте, если заказчик или свидетель не желает ими делиться. Либо напугать, либо пошутить. С мистером Фрэнком я предпочел пошутить.
— Ах! — говорю. — Я знаю, что он сделал. Ему нужно было подписать какой-то документ, а он ошибся — с кем не случается! — и вместо своего имени написал имя другого джентльмена… Так?
— Это был вексель, — говорит мистер Фрэнк, который не стал смеяться моей шутке, а, напротив, совсем упал духом. — Его главный кредитор не желал ждать, пока он соберет нужную сумму или по крайней мере значительную часть ее. Но ее отец решил, что сможет выплатить долг, распродав все имущество…
— Естественно, — говорю. — Можете не рассказывать. Мошенничество было раскрыто. Когда?
— Еще до первой попытки реализовать вексель. Все это отец моей невесты по наивности проделал самым нелепым и неверным образом. Человек, чью подпись он подделал, был его лучший друг и родственник его жены — человек не только богатый, но и добрый. Он мог повлиять на главного кредитора, и так и поступил, что было весьма благородно. Он очень тепло относился к жене несчастного и доказал это своей щедростью.
— К делу, — говорю. — Что именно он сделал? Что именно он сделал с юридической точки зрения?
— Сжег фальшивый вексель, написал взамен собственный, а затем — и только затем — рассказал обо всем моей дорогой девочке и ее матери. Разве можно поступить благороднее? — спрашивает мистер Фрэнк.
— С моей профессиональной точки зрения нельзя поступить тупее, — говорю я. — Где тогда был отец? Надо полагать, его не было дома?
