— Скажите, мои ангелочки, — молвила маде-муазель, обращаясь к воспитанницам с прелестнейшим французским акцентом, — разве я сегодня не конфетка из конфеток? С должным ли великолепием я несу груз своих шестидесяти лет? Разве не воскликнут индийские дикари: «Ах! Вот это роскошь! Вот это роскошь! Умеет же она нарядиться!» — когда наш ангелочек покажет им мой портрет? А этот господин, искусный художник, знакомство с ним для меня даже больше честь, чем удовольствие, — нравится ли ему такая натурщица? Находит ли он меня очаровательной с головы до пят, приятно ли ему будет рисовать меня?
Она снова присела передо мной в кратком реверансе, приняла томную позу в предназначенном для нее кресле и осведомилась, похожа ли она на дрезденскую фарфоровую пастушку.
Юные дамы заливисто рассмеялись, и мадемуазель присоединилась к общему веселью — не менее задорно и значительно более звонко. В жизни не было у меня модели непоседливей этой чудесной старушки. Только я хотел приступить, как она вскочила с кресла и с возгласом: «
Я приступил снова. Мадемуазель вскочила во второй раз и перебежала через комнату к псише.
— Нет! — услышал я ее шепот. — Я не растрепала прическу, когда целовала своих ангелочков. Можно вернуться и позировать.
Она вернулась. Я успел поработать самое большее пять минут.
— Постойте! — воскликнула мадемуазель и вскочила в третий раз. — Ведь мне нужно посмотреть, как продвигается дело у нашего мастера!
Я приступил в четвертый раз — и старая дама в четвертый раз вскочила с кресла.
— Мне необходимо размяться, — объявила мадемуазель и легкими шагами прошлась по комнате из конца в конец, напевая себе под нос французскую песенку: так она отдыхала.
Я уже не знал, что и поделать, и молодые дамы это заметили. Они окружили мою неуправляемую натурщицу и взмолились о милосердии ко мне.
— В самом деле! — воскликнула мадемуазель, в знак изумления вскинув руки с растопыренными пальцами. — Но в чем же вы упрекаете меня? Я здесь, я готова, я к услугам нашего мастера. В чем же вы меня упрекаете?
Тут я, к счастью, задал случайный вопрос, который заставил ее на некоторое время успокоиться. Я поинтересовался, какой портрет она хочет — в полный рост или только лицо. В ответ мадемуазель разразилась комически-возмущенной тирадой. Она посчитала меня человеком одаренным и отважным, и если я и вправду таков, то должен быть готов изобразить ее всю до последнего дюйма. Наряды — ее страсть, и я оскорблю ее до глубины души, если не воздам должное всему, что на ней сейчас надето, — и платью, и кружевам, и шали, и вееру, и кольцам, и каменьям, а главное — браслетам. При мысли о вставшей передо мной неподъемной задаче я застонал, но почтительно поклонился в знак согласия. Одного поклона мадемуазель было недостаточно, и она пожелала ради собственного удовольствия обратить мое пристальное внимание — если я окажу ей любезность и подойду к ней — на один из ее браслетов, тот, что с миниатюрой, на левом запястье. Это подарок ее самого драгоценного друга, и на миниатюре изображено его прелестное, обожаемое лицо. Если бы я только мог повторить на своем рисунке крошечную, крошечную копию этого портрета! Не сделаю ли я одолжения, не подойду ли к ней на одну маленькую секундочку, чтобы посмотреть, возможно ли исполнить ее просьбу?
Я повиновался без особого желания, поскольку со слов гувернантки решил, будто сейчас увижу заурядный портрет незадачливого обожателя, с которым она в дни своей юности обошлась с незаслуженной суровостью. Однако удивлению моему не было предела: миниатюра, написанная очень красиво, изображала женщину — молодую женщину с добрыми печальными глазами, бледным нежным лицом, светлыми волосами и таким чистым, беззащитным, милым выражением, что мне при первом же взгляде на портрет вспомнились мадонны Рафаэля.
Старая дама заметила, что портрет произвел на меня должное впечатление, и молча склонила голову.
— Какое красивое, невинное, чистое лицо! — сказал я.
Мадемуазель Клерфэ бережно смахнула платочком пылинку с миниатюры и поцеловала ее.
— У меня есть еще три ангелочка. — Она посмотрела на воспитанниц. — Они утешают меня, когда я думаю о четвертом, ушедшем на Небеса.
Она нежно погладила миниатюру тоненькими, сухонькими белыми пальчиками, словно это было живое существо.
— Сестрица Роза! — Она вздохнула, а затем, снова посмотрев на меня, продолжила: — Я бы хотела, сэр, чтобы и она попала на портрет, поскольку с юности ношу этот браслет, не снимая, в память о Сестрице Розе.
