— Нет. Увидите сами. Это… в общем, то, что я прятал очень долго. Не совсем представлял, что с этим делать, что это может означать. Но вы умный человек, шеф. Полагаю, более проницательный, чем я. Возможно, найдете что-то такое, что мне не приходило в голову. — Пожатие плеч. — В любом случае читать будет интересно.
— Если интересно, зачем же прятали папку?
— До сих пор я хотел оберегать гаррисоновских детей от новых скандалов. Считал, что они и без того сильно пострадали в ту ночь. Но теперь Эрика исчезла, а Роберт… — Элдер замялся, и Коннор понял, что он думает о реке Лете и о своей Лили, лежащей на клеенчатых простынях. — К Роберту я уже отношусь не так покровительственно, как раньше. Всего доброго, шеф.
Элдер выпрямился, повернулся и пошел, Коннор не успел ничего больше спросить.
Безнадежно.
Какой-то неизмеримый промежуток времени Эрика сражалась с ремнями, стягивающими запястья. От запрокидывания головы, чтобы взглянуть через плечо на их завязанные брезентовые концы, болела шея.
Каждое запястье было привязано порознь; потом оба ремня были связаны вместе. Чтобы освободиться, ей нужно было либо ослабить этот узел, либо выдернуть какой-то ремень из стола.
Пока что ее отчаянные рывки и извивания лишь затягивали узел еще крепче. Ослабить его она не могла.
— Роберт не был бойскаутом, — пробормотала Эрика, удивляясь хриплой скрипучести собственного голоса. — Где же он научился вязать такие узлы?
Потом со стоном вспомнила, что сама учила его. Урок жизни в лесу, старшая сестра учит братишку быть мужчиной. Что ж, теперь он мужчина, опасный мужчина.
И вскоре вернется перерезать ей горло.
«Ну и что, если перережет? — подумала она с внезапным приливом горестного отчаяния. — Что это меняет? Ради чего тебе жить?»
Эти вопросы причинили ей боль, потому что ответов у нее не было.
Жизнь ее была пустой много месяцев. Много лет. Она была постоянно занята по горло, но ее отчаянная деятельность представляла собой просто-напросто уловку, чтобы отвлечься от полной бессмыслицы существования. Она завела галерею, чтобы зарабатывать деньги, в которых не нуждалась, чтобы иметь повод для поездок на Средиземноморье, из которых возвращалась грустной, выжатой. Муж не любит ее и никогда не любил, женился на ней ради денег, гаррисоновского состояния, ее великолепного наследия, казавшегося ей бременем и проклятием.
У нее не было друзей, кроме болтливых сплетниц вроде Рейчел Келлерман. Горожане улыбались ей, потом шушукались у нее за спиной. Единственным близким человеком у нее был Роберт.
Психопат, который привязал ее к столу и вскоре убьет.
Сражаться нет смысла. Даже если она останется в живых, ее ждут мытарства похлеще всех прежних. Роберта на всю жизнь упрячут в тюрьму или в сумасшедший дом. Она превратится в объект презрительной жалости, на нее будут указывать пальцами. Она разведется с Эндрю и останется одна или будет жить с ним в формальном браке. Она…
Одна. Нет, это не совсем так. Даже без Роберта, без Эндрю она не останется в одиночестве.
С ней будет Бен Коннор.
Странно, что она едва не забыла о нем, роясь в обстоятельствах своей жизни.
«Ну и что, — подумала с горечью Эрика, — для него это лишь эпизод. Ничего не значащий».
Правда, он говорил другое. Сказал, что любит ее.
Мало ли что он сказал. Эндрю утверждал, что любит ее, и это было ложью. Роберт в детстве был ее задушевным другом, казалось, на всю жизнь. И вот каким стал теперь.
Любовь всегда была игрой, притворством. Полагаться на нее было нельзя. Разве мать не притворялась, что любит ее? Пока не отпала необходимость в притворстве и она не сбросила маску, перестав скрывать презрительное равнодушие к своим детям.
Мать покинула их, словно бросив на обочине пустынного шоссе. Она присутствовала в доме, но ни эмоциональной близости, ни теплоты понимания, ни любви не было, были только кислый запах перегара и холодная злоба в налитых кровью глазах.
И Кейт Уайетт… Дядя Кейт, как он требовал называть себя… Он был еще хуже. Даже не притворялся, будто любит их.
Она знала только одну настоящую любовь — отцовскую, но отца унесла смерть. Смерть, ставшая концом любви, концом надежды. Смерть, которая скоро заключит ее в свои холодные объятия.
Какая-то взрывная смесь чувств — страха и ярости — пронизала ее тело, и внезапно Эрика стала извиваться на столе, натягивать ремни в яростном отчаянии, сознавая лишь, что не хочет умирать здесь, в этой сырой темноте, не хочет, не хочет.
Запястья ее бешено вертелись, силясь высвободиться, ноги сгибались, и левая ступня слегка скользнула в сапоге.
Эрика замерла, тяжело дыша.
Ступня скользнула. Да, несомненно.
Но как это могло быть? Ведь икра привязана?
Несколько секунд Эрика неподвижно лежала, страшась пошевелиться, спугнуть какую-то предоставившуюся возможность.
Потом очень медленно изогнула спину, приподняла плечи и уставилась на левую ступню в резком свете керосиновой лампы.
