Наступали сумерки. Голубые горы стали совсем темными, подул холодный ветер. Зазвенели трубы, подавая воинам знак остановиться иготовиться к ночлегу. Возы перестали скрипеть. Я стал осматривать местность, чтобы выбрать подходящую поляну для лагеря. Но место было неблагоприятное для возведения лагеря: с обеих сторон возвышались горы, а у дороги лежало селение, превращенное пожаром в груду углей и пепла. Неизвестно было, что сталось с его жителями. Вероятно, несчастные спрашивали судьбу, за что обрушились на них такие испытания, и не находили ответа.
Василий осторожно сошел с коня. Конюх поцеловал ему руку, принимая позолоченный повод. Василеве сказал:
– Здесь ждет нас отдых.
Было отдано распоряжение ставить шатры. Запахло привычным для меня дымом лагерных костров. Приняв положенные меры предосторожности, воины приступили к изготовлению пищи. Но вежды их смыкал свинцовый сон. Положив на землю щиты, служившие им в походе постелью и подушкой, христолюбивые воины уснули. Только в шатре василевса еще долго блистал огонь светильника.
Когда на востоке занялась заря, нежнейшая, как роза, мы снова двинулись в путь, оставив после себя золу костров, обглоданные кости и конский навоз. Войска шли с большой осторожностью, и в дороге было время подумать о многих вещах.
Однажды наши воины схватили в придорожной роще лазутчика. Под плетьми он сознался, что его прислал Самуил. Ему было поручено разведать о численности наших сил. На допросе выяснилось, что соглядатай – богомил. Я пошел посмотреть на него.
Еретик лежал на земле, истерзанный, в жалких лохмотьях, сквозь которые просвечивало худое и грязное тело. Судя по его виду, это был поселянин, еще не старый человек. Два воина, стерегшие его, играли в кости и переругивались между собою, третий занимался починкой обуви, пришедшей в негодность во время переходов по щебнистым горным дорогам. Я спустился в погреб и склонился над пленником.
– Ты богомил? – спросил я.
Он ничего не отвечал.
– В кого ты веруешь? – опять задал я вопрос.
Пленник продолжал лежать, не отвечая мне ни единым словом, и только стонал, когда делал какое-нибудь движение.
– В кого ты веруешь – в дьявола или в Бога?
Он перестал стонать, повернул ко мне лицо, все в ужасных кровоподтеках, и с невыразимым страданием произнес пересохшими губами:
– Не мучай меня перед смертью.
– Ты умрешь, когда придет твой час. Но покайся перед концом жизни. Ее ты уже погубил. Спаси хотя бы свою душу. Отрекись от дьявола!
– Это вы служители дьявола, – вдруг дерзко прошептал он, – заковали Бога в серебро и золото, опьянили себя языческим фимиамом, подобно идолопоклонникам…
– Как ты осмеливаешься произнести подобное?! – в гневе воскликнул я. – Ты лжешь!
– Нет, я говорю истину. Вы живете в мире Сатаны, а мы вздыхаем по другой земле, созданной не Сатаной, а Богом для счастья всех людей, бедных и богатых.
– Ты еретик, – сказал я. – В Писании сказано, что мир был создан в шесть дней, а падший ангел низринут с небес. Он ничего не творил, атолько разрушал.
– А я верю так, как нас учил отец Иеремия.
Еретик поднялся с трудом на локте и продолжал, глядя на меня лихорадочно блестевшими глазами:
– Все видимое – землю, растения, камни, человека – создал Сатана. Поэтому мир и погибает, как в блевотине. Не мог Бог создать такой мерзостный мир!.. Боже мой, как я страдаю!
Он погладил лицо рукой и умолк.
Воины по-прежнему метали кости и ссорились, так как один из них предполагал, что товарищ обманывает его. Тот, что чинил башмак, с тупым видом смотрел то на меня, то на пленника, которого он стерег.
Два мира! Один – созданный Сатаной, другой – Богом. В этом воззрении чувствовалось нечто от платоновской философии, от учения гностиков. В каком мире жил я сам? Я вспомнил пышное, горячее тело Фелицитаты, с которой у меня была встреча в жизни, ее полные руки, разгоряченное любовью дыхание. А красота Зои, любившей меня в Трапезунде, когда я был поглощен звездами, или печальная любовь Евпраксии, пошедшей ради меня на прелюбодеяние, худоба Тамар, случайно встреченной в константинопольском предместье? Другие тени проплывали передо мною. Неужели все это только тлен и гниение? Или красота другой, облеченной в пурпур? Впрочем, чем же отличается тело августы от простонародной женщины? Значит, все зависит от того, какими глазами мы смотрим наженскую красоту, на мир. Но откуда у этого невежественного по внешнему виду человека такие сложные представления о мире? Мир наш создан дьяволом? У меня мороз пробегал по коже. Мир, наполненный церковным пением и фимиамом!
На шестой день мы подошли к болгарским засекам. За ними лежали плодородные долины Стримона, цель нашего похода. Непреодолимые трудности еще ждали впереди на нашем пути. Но василевс пылал огнем мщения. Этот человек незначительного роста и мало чем примечательный по внешности обладал душою героя.
