– Да, конечно.
– Только не в том ужасном баре. Могу я зайти к вам в офис?
– Вряд ли это хорошая идея.
– К вам домой. Ко мне. На стадионе. Мне пофиг. Но нам нужно поговорить.
– Приезжайте ко мне. Заранее прошу прощения за бардак.
«Если бы я заморачивалась на бардаке, – подумала Даниэль, – то и разговаривать с тобой не стала бы».
Кара на работе его в конце концов постигла. Накануне поздно вечером Грифф прислал сообщение. Видимая простота текста лишь делала его более зловещим. «Встречаемся завтра в десять. Важно. Явка обязательна». Патрик ответил пиктограммой поднятого большого пальца – общаться как-либо по-другому в своем тогдашнем состоянии он находил небезопасным. Он принялся всерьез нагружаться сразу же по возвращении из «Королевского салона», переключившись с джина «Тенкьюрей» на виски «Сантори». Результат последовал тот же, что и всегда. Периоды забвения, прерываемые вспышками сокрушительного кошмара. Ночи вообще становились предсказуемо одинаковыми. В этом-то и заключается прелесть спиртного: всегда знаешь, каким будет твое состояние после достаточной дозы. Вскорости и дни станут такими же. Один из консультантов Габи как-то заметил, что, какую бы личность наркоман или алкоголик ни представлял собой в начале, в конце все они превращаются в одно и то же. В изнемогающую по игле руку. В жаждущий бутылки пересохший рот. Порой Патрик задумывался, за какой срок он выскоблит все особенности собственного «я» и станет вещью самой по себе. Чистейшей гибельной потребностью. Возможно, не за такой уж и долгий, как ему кажется.
Он понятия не имел, когда вырубился, но время пробуждения ему было известно с точностью до минуты – 4:13 утра. Мгновения спустя после очередного появления Габи. Ну или ее голоса. Фраза была еще короче, чем в ночь убийства Иден. На этот раз лишь одно слово, вопрос: «Пап?» Словно бы напоминание. Ее все еще нужно забрать.
По крайней мере, сегодня ему хватило ума не сбегать из дому. Искушать судьбу было ни к чему. Сон ушел напрочь, и Патрик подавил в себе соблазн возобновить возлияния. На предстоящую встречу необходимо явиться трезвым как стеклышко. Уволят-то его вряд ли. Все-таки Грифф – мужик что надо. Тем не менее текущее поведение Патрика однозначно неприемлемо. Надо полагать, ему в той или иной форме поставят ультиматум, и эту пилюлю лучше принять на ясную голову.
В офис он прибыл к семи и сразу же набросился на работу с энтузиазмом двадцати-с-хвостиком-летнего практиканта, зарабатывающего себе репутацию знатока Уолл-стрит. Обрушил лавину уведомлений на коллег и клиентов, не забывая отсылать копию каждого Гриффу. Новости по делу Иден старательно игнорировал, поскольку понимал, что эта кроличья нора сведет на нет все его усилия строить из себя добросовестного работника.
Тем не менее от мыслей о Даниэль отделаться ему не удавалось. Его терзало беспокойство, что он зашел с ней слишком далеко. Патрик едва ли не ожидал, что после его заявления об увиденном в рощице Джеке Пэррише она окатит его своим шардоне. На удивление, после этого женщина вроде даже с интересом выслушала рассказ об Оливере и Селии, а также о кратком и злополучном приобщении его собственной дочери к Пэрришам. Даниэль Перри, начинал понимать Патрик, вовсе не та женщина, за какую он поначалу ее принимал. Волевая, да, однако под бойцовскими доспехами таились в ней уязвимость и ум, наводящие на мысль, что при иных обстоятельствах вся ее жизнь могла бы сложиться по-другому. Об Иден она говорила с безжалостной прямотой, столь несвойственной для Эмерсона, где своих детей традиционно обсуждали с исступленным восторгом, приличествующим скорее первому раунду драфта Национальной футбольной лиги. На дочери Даниэль явственно была помешана, но при этом ее отношение к ней отличалось прямолинейностью и взыскательностью, со всей очевидностью демонстрировавшими, что в Иден она видит личность, а не какую-то пустышку.
