- Она... - сжав тонкие губы, процедила Пузырева, - сама рассказывала, что занималась ультразвуковой дефектоскопией. Девчонка, легкомысленная, и кто ее знает...
- Это вопрос уже другого порядка, мой друг, - довольный, что все идет, как задумано, пояснил Валентин Игнатьевич. - Я далек от каких бы то ни было подозрений даже в отношении сына Васильева, хотя молодой человек провел всю свою сознательную жизнь в странах капитала.
Елизавета Викторовна вся сжалась, как бы готовясь к прыжку.
- Вот так история! И наш отдел кадров допустил его сюда? - И, уже не сдерживая возмущения, заявила с обычной категоричностью: - Как хотите, Валентин Игнатьевич, а Васильев использует свое служебное положение. Мало того, что сынка пристроил у себя под крылышком, он выписал сюда еще и девчонку-жену. Вся семейка тут. Я этого дела так не оставлю. Поговорим, где нужно. А эта ваша "Надин"...
- Почему моя, Елизавета Викторовна?
- А потому! Видела, как вы ей улыбочки строите. Вам, мужикам, лишь. бы юбка была. Девчонка подмигнула, - шапку в охапку и за ней, - съязвила Пузырева. - А что в девчонке мозгу? Так, баловство одно.
Литовцев наклонился к ней и, скрывая ироническую улыбку, поцеловал руку.
- Охотно соглашаюсь. Вы женщина наблюдательная, Елизавета Викторовна, - с воркующими интонациями говорил Литовцев. - Вы, наверное, заметили и то, что на наших глазах расцветает юная любовь. Надин настолько увлечена сыном Александра Петровича, что я готов побиться об заклад, дело у них кончится браком.
- И это называется, мы боремся с семейственностью! - возмутилась Пузырева. - Нет, Валентин Игнатьевич, во всем этом мне надо сначала разобраться.
Литовцев остался доволен таким ответом. Он хорошо знал Пузыреву: разбираться она будет дотошно.
Прежде всего, Пузырева решила выяснить, каковы же действительно отношения между Надей и сыном Васильева. Никаких усилий не потребовалось для того, чтобы убедиться, с кем проводит Надя каждый вечер. Это даже несколько разочаровало Пузыреву. Правда, девчонка приходит очень поздно и, не зажигая света, тихохонько раздевается и прячется под одеяло. И хоть не было прямых доказательств, что увлечение ее сыном Васильева перешло все границы, что подкрепило бы предположения Литовцева, Пузыревой уж очень хотелось лишний раз убедиться, что все девчонки одинаковы, а она права, когда говорит об их легкомыслии и безнравственности. Она теперь не спала до прихода Нади и, чуть прикрыв веки, следила за каждым движением девушки. Будет ли доказано, что она, эта девчонка, неумело работает с доверенными ей аппаратами, - неизвестно, но, во всяком случае, комсомольская организация института, где работает Колокольчикова, должна будет рассмотреть вопрос о ее поведении во время командировки. Хорошенький пример для здешней молодежи! Пузырева припомнила и то, как в присутствии ребят и девчат из совхоза, в гостях у Васильева, Колокольчикова, сидевшая рядом с его сыном, руку зачем-то положила на его плечо. Каждому могло быть ясно, в чем тут дело. Слишком уж красноречивыми они обменивались взглядами. Безобразие!
...Надя была незлопамятна и к тому же достаточно хорошо воспитана. Та небольшая размолвка, которая произошла между ней и Пузыревой, не могла стать причиной, чтобы не разговаривать с человеком.
Однажды Надя пришла не очень поздно. Пузырева еще не спала. У Нади было завязано горло, простудилась.
- Забавную частушку мы в деревне услышали, - разматывая бинт, весело проговорила Надя. - Уж очень здорово срифмована. Послушайте, - и она пропела, прищелкивая каблучками:
Дура я, дура я, дура я проклятая.
Ходят с ним четыре дуры,
А я дура пятая.
- Чем же тут восхищаться? - раздраженно спросила Пузырева. - Набор бранных слов. А о содержании и говорить нечего. Высокая мораль здесь проповедуется? Девушкам есть чему поучиться!..
- Но ведь это шутка.
- Безнравственная. Кто эти четыре дуры? Любовницы?
"А ведь она тоже самая обыкновенная дура", - мелькнуло в голове у Нади, и тут же ей стало стыдно, что могла так подумать о женщине, которая ей в матери годится. Надя не знала, как замять разговор, да и вообще она боялась говорить с Пузыревой.
Она свертывала бинт и почти физически ощущала, как скользит по ней взгляд Пузыревой, холодный и противный.
- Горло заболело? - спросила наконец та елейным голосом. - У меня стрептоцид есть.
- Спасибо, теперь уже лучше.
- Это я сразу поняла. На ночь можно не бинтовать. Никто синяки не видит. Пузырева встала с кровати и подошла вплотную к Наде. - Прости за совет, никогда не разрешай целовать себя в шею. Как он этого не понимает?
Надя задохнулась от обиды и, с трудом пересилив гнев, отвернулась к окну.
- Вы гораздо старше меня, Елизавета Викторовна, и я должна относиться к вам с уважением, - чтобы скрыть слезы, раздельно и строго сказала Надя. - Но я очень прошу вас никогда... Понимаете, никогда не трогать того, что мне дорого и свято.
- Странная фанаберия, товарищ Колокольчикова, - процедила Пузырева и, укладываясь в постель, нарочито зевнула. - Мне-то, конечно, все равно... Только вот насчет святости разрешите остаться при своем мнении.
