Мышь истерически засмеялась, откинувшись на подушку с хорошо дымящей сигаретой в руке. Анжеле тоже захотелось курить, вдруг она почувствовала что-то колкое внизу живота и, спохватившись в тапочки, кинулась вон из комнаты. Боль в паху сделалась невыносимой, Анжела едва добежала до туалета, заперлась в кабинке и в этот момент конус Мэлора, медленно вращаясь, навсегда исторгся из нее… Анжелу долго и болезненно рвало желчью, потом, кутаясь в халат, она шла по коридору, из дверей выглядывали люди, показывали на нее средними пальцами, будто римляне, лица остро и зубасто улыбались навстречу.
Придя домой и сев на кровать, она вдруг сказала себе, что Мэлора больше нет, и тут впервые за много недель почувствовала на себе свое собственное лицо. Облик Мэлора соскользнул с него, как маска. Анжела быстро поднесла к глазам руки – свои! Глянула в зеркало – батюшки! – вместо греческого, от избытка энергии дышащего Мэлора, увидела – такую же дышащую – себя.
Анжела подпрыгнула на месте, схватила себя за пятки и, перевернувшись, шлепнулась на пол: высоко вверх взлетели волосы – длинные, золотые, ее. Откинувшись, улыбкой выбросила в зенит одно лишь слово:
– Я!
В последний день, почему-то именно в полночь, послышалась ключевая возня в прихожей, затем корректный нежелательный стук. Стаканский машинально огляделся: прятать было нечего. Отец вошел, как из-за кулис на сцену, откидывая назад седую шевелюру. Руки были перегружены трехдневной почтой.
– Это очень хорошо, – заметил он. – очень! – уточняюще указав на самое несчастное место в работе, которое превращало ее из шедевра в ученический плевок и одновременно – не могло не существовать. «Венеция» – называлась эта картина, она изображала залитую водой Манежную площадь, полузатонувшие автомобили, каких-то бородатых плотовиков…
– Тебе, между прочим, письмо, – добавил отец, кладя живой розовый конверт поверх пачки газет.
– Из Стамбула, Моршанска? – поинтересовался Стаканский, и сердце его заколотилось от знакомого почерка.
– Нет, скорее, из соседнего дома, – сказал отец, рассеянно барабаня пальцами по штемпелю, подбадривая пока что недоступные буквы Анжелы. – Да, и еще вот повестка. Но это явное недоразумение.
Стаканский тупо уставился на листок из военкомата, между строчек уже кто-то бежал, умирая от жары, по пыльной дороге, чья-то волосатая рука плотоядно клацала щипцами…
– Как твой диплом? – спросил отец, он и понятия не имел, что Стаканский с месяц как отчислен. – Ты не запускай, напрягись. Последний, так сказать, дюйм… Сейчас надо жить, как никогда прежде, наступают удивительные, новые времена, я это чую, есть у писателей, вероятно, особый орган предвидения. Никто из вас и понятия не имеет, какой свет открывается впереди. Мы прекратим убивать себя, мы займемся спортом, мы бросим курить, мы поедем в Париж, в Лондон! Ты, часом, не собираешься жениться, дружок? Не вешай носа! – он любовно посмотрел на ее небольшой портрет, еще сырой, окончательно свободный от образа Майи. – Отлично, отлично, – проговорил он уже в дверях, как всегда, снимая голову и отшвыривая прочь.
Разрывая конверт, Стаканский отметил странность чрезвычайно крохотной, в три строки записки:
Метро являло бесконечное разнообразие желтых человеческих отражений. На вахте, узнав, куда и к кому он идет, покачали головами. За новой дверью послышалось все же Анжелино –
– Ты очень кстати, – сообщила она, отходя от окна, где что-то выглядывала в ночи. – Я собираюсь идти, ты меня проводишь.
Она протянула ему весьма тяжелый при своем объеме, как будто бы с золотом мешочек: в таких школьники носят сменную обувь. Ничего не говоря, закутавшись в платок, Анжела повела Стаканского парком. Город был пройден, сквозь лес едва пробивались его невозмутимые фонари, весенняя дорожка была черна, холодная вода луж все же блестела, ветер бушевал снаружи, в лесу меж стволов он распадался на неожиданные ознобные струи…
Они вышли на круглую поляну. Анжела взяла из его рук мешок, знаком приказала Стаканскому остаться, вышла на центр поляны и высоко над головой подняла камень.
– Возьми меня, – сказала она.
Стаканскому померещилось, будто девушка подтянулась на руках за вросший в пространство камень, сделала выход силой на какую-то невидимую поверхность и вдруг сорвалась в снег. Отряхиваясь, она подошла, молча засунула камень в мешок, и они двинулись столь же торжественно через мрачный лес.
