Герой второй версии романа – это некий реальный человек, с помощью клавиатуры и мыши управляющий поведением Жана Ниязова. В первой версии этот герой – невидимка, его попросту нет. Это чисто полиграфический герой, персонаж
Маленький человечек, собственно,
Такое взаимное проникновение было вполне естественным, так как роман существовал на стыке двух противоположных культур – одной, навсегда уходящей, культуры слов, речей и мыслей, и другой, неумолимо идущей на смену – культуры знака, движения, пиксела.
Едва осознав мощь своего таланта, способность извергать тяжелые, как вулканические камни, слова, Жан понял, что проиграл, опоздав на каких-нибудь два десятка лет, когда еще можно было совершить что-то в мире с помощью слова, хотя бы сыграть ему – слову – последний гениальный реквием. Но увы – письменность, как таковая, стремительно уходила из обихода человечества, как некогда ушли, скажем, ритуальные танцы… Словесный урожай был собран, наступила промозглая осень цивилизации, лишь близкий конец света казался достойным завершением процесса.
И жизнь немедленно, как это бывает всегда, предъявила свои доказательства этой внезапной мысли.
– Ха-ха-ха!
– Хи-хи-хи!
– Ху-ху-ху!
Жан ходил по пустому двору, не понимая, откуда раздается смех. Всюду – на лавочках и на перилах бассейна, в его зеленоватой воде, просто на земле – валялось множество бумажных голубей, невесть откуда взявшихся… Он наклонился, поднял одну из бумажек – вырванный из тетради, клетчатый листок, мелко исписанный… Да это же…
Жан не верил своим глазам: это были листы его романа! Но как… Жан посмотрел вверх. На краю крыши, вся в солнечных бликах, широко размахивая руками, сидела Анжела и сеяла, сеяла его листы, а из-за ее плеча выглядывал Лешка, ее одноклассник и сосед.
– Хо-хо-хо!
– Хэ-хэ-хэ!
– Хы-хы-хы!
Вчера он торжественно вручил Анжеле готовую рукопись, ее титульный лист с инициалами посвящения теперь лежал под его ногами, мертвым голубем…
– Нет, ты только послушай, – сказала Анжела, обернувшись через плечо, и, держа уже вырванную страницу на отлете, давясь от смеха, стала читать:
– Жан изучил свое новое жилье – приподнял графин с маленьким солнцем в цилиндре воды – умора! Заглянул в платяной шкаф, и шкаф показал ему большое подвижное зеркало, которое, если закрывать дверцу, бесцеремонно глотало призму пространства с окном, полным шевелящейся листвы и света… Какой маразм! Жан откинул одеяло, словно открыл конверт с долгожданным письмом, пощупал живую женственную упругость подушек, разделся, лег – это он звукописью выебывается, на «же» и на «у» – и едва стало исчезать внешнее, уступая все более материальному внутреннему, и милый образ Марии – буква какая-то хохляцкая – сформировался на расстоянии вытянутой руки… Пошляк.
Анжела размахнулась и выпустила очередного голубя, свежего, только что сделанного Лешкой.
– Матом еще ругается, – с обидой в голосе сказала она.
– Запятые после скобок не ставит, – сказал Лешка, выглядывая из-за ее спины.
– Слова какие-то свои придумывает, будто ему нашего языка мало.
– Всякие там темно-голубой, ярко-розовый – без дефиса пишет, думает, так красивше.
– Эротика у него нездоровая, вроде как пособие по онанизму.
– И мысли никакой, все пустота, пустота…
– Или рисунки возьми… Тухлые какие-то рисунки, аж глаза на лоб лезут.
– А то наоборот: долу глаза опускаются.
– Или вовсе никаких глаз нету…
– А цитаты, заметь! Цитирует, а в кавычки не ставит, как бы свое…
– А эти бесконечные повторения? Одни и те же слова, сцены, из главы в главу…
– Да и юмор мягко говоря, странный… Совершенно не смешно.
– Своим юмором он просто оскорбляет читателя, тычет его мордой в гавно, как Кутузов какой-то…
– А убийства? Он постоянно кого-то на дуэль вызывает, убивает – студента убил, профессора, даже школьника.
– Да что там школьника! Он Ленина убил…
– И Сталина…
– Да что там Сталина! Он Господа Бога убил…
– И распял…
– И самолет, полный людей, в лужу бросил.
– И водокачку нашу взорвал!
– Это он просто сам скоро сдохнет, почему и о смерти пишет.
– Он все это лишь для себя пишет, никому это вовсе и не нужно.
– Ноги он на ночь не моет, вот что.
– Зубы не чистит.
