- А что бы с тобой стало, если б подала?
Алка поворачивается ко мне спиной, лицом к окну и обреченно смотрит перед собой. За окном идет тяжелый косой снег, и этот снег наводит Алку на подходящую мысль.
- Коля! - говорит она и складывает руки лодочкой, будто собирается нырять. - Давай бросим все и пойдем на улицу.
«Бросим все» - это жертва. Это значит, что Алка собирается пропустить занятия на курсах. Интересно узнать - во имя чего.
- Зачем? - я поднимаю глаза.
- Мы будем идти по берегу реки, взявшись за руки, а в лицо нам будет снег и ветер.
- И звезд ночной полет, - продолжаю я. На минуточку представляю себе нашу прогулку, мы будем идти по берегу вонючей Яузы, а в глаза - так, что не проморгаться, - будет лепить мокрый снег. - Алла, - медленно и внимательно произношу я. - Зачем мы пойдем на улицу? Давай лучше почитаем.
Алка мелкими шажками бежит в комнату, падает на диван и рыдает.
Я беру журнал «За рубежом» и громко переворачиваю страницу. Алка постепенно начинает переходить на крещендо, а у меня такое впечатление, будто в моем доме в течение года живет не жена, а дальняя родственница, которая приехала откуда-то с Урала и которую надо постоянно развлекать.
Я бросаю журнал на стол и самолюбиво кричу. Потом подсаживаюсь к Алке и кричу менее самолюбиво.
Все как всегда. Мы снова миримся, но я чувствую, как с этой следующей ссорой что-то меняется во мне. Все как всегда и вместе с тем по-другому.
В комнате тепло. За окном в сумерках сплошной стеной стоит снег, и непонятно - идет он снизу вверх или сверху вниз.
- Скоро Новый год... - говорит Алка.
- Три дня на работу ходить не будем. Дома будем сидеть.
- Поедем за город! - Алка смотрит мне прямо в лицо.
- А что... - раздумываю я. - Там сейчас зима. Это здесь слякоть, а в лесу зима.
- Елки, и снег блестит на солнце.
- И тени на снегу.
Мы сидим, обнявшись, как обезьяны в Сухумском питомнике, и я снова слушаю в себе счастье - как год назад, когда мы были женихом и невестой и говорили о моей смерти.
- Когда я трезв, нет радости ни в чем. Когда я пьян, мутнеет ум вином...
- Темнеет, - поправляет Марк.
- Как это темнеет? - обижается оператор Юра.
- Не перебивай! - кричит Алка. - Юра, не обращай внимания.
- Когда я трезв, нет радости ни в чем. Когда я пьян, - Юра коротко взглядывает на Марка, - мутнеет ум вином.
Алка тоже снисходительно взглядывает на Марка.
Но между трезвостью и хмелем есть мгновенье,
Которое люблю за то, что жизнь лишь в нем.
- Омар Хайям, - напоминает Марк.
- А я и не говорю, что это не Омар Хайям, - обижается оператор Юра.
Что было-о, то было-о, скрывать не могла-а.
Я гордость забыла-а, к нему подошла...
- запела Лена.
Все замолчали, Лена тоже замолчала.
- Ну а дальше? - спросил я.
Алка оглянулась на меня так, будто я сказал жуткую бестактность.
- Я дальше забыла, - сказала Лена.
То самое мгновение между трезвостью и хмелем, когда всех любишь, у меня прошло. Я сижу и смотрю на Алкиных друзей. Друзей она меняет часто, я их не запоминаю. Вот Марк с магнитофоном. Его приглашают из-за магнитофона. Вот Лера, у которой неприятности. Прихрамывающий оператор документальных фильмов. В афишах он пишется «автор-оператор». Алка говорит: прихрамывает он оттого, что во время подводных съемок акула откусила ему палец. Напротив меня сидят Лена с Андрюшей. Лена - учительница из Алкиной школы. Кажется, учительница, а может, старшая пионервожатая. Андрюша - ее муж, а может, родственник.
Возле меня сидит татарка Рая. Настоящее ее имя Рашида. Она хочет выйти замуж только за татарина.
- Выпьем, - скомандовал Марк.
- За мир, - предложил я.
- За мир во всем мире, - сказал Андрюша.
Алка снова посмотрела на меня с пристальным недоумением. Такой тост кажется ей неостроумным. Алка родилась в сорок шестом году. Для нее война - это история. А мне, когда война началась, было шесть лет, и я все помню. Я даже помню, как нас эвакуировали с детским садом, и все родители плакали, и дети кричали, а мы с мамой нет. Она смотрела на меня, а я на нее. На маме было летнее крепдешиновое платье - серое с желтыми цветами. Потом поезд тронулся, все закричали еще громче и побежали за вагоном, а мама осталась стоять.
- Алка, - зову я.
Она отвлекается и кладет на мою тарелку кусок селедки и кусок ветчины.
- А лес? - спрашиваю я.
- Куда? - в свою очередь спрашивает Алка. - Под елку, как зайцы...
Оператор стучит вилкой по тарелке.
- Давайте выпьем, - предлагает он, - каждый за того, за кого он хочет.
Тост витиеватый, но все довольны, и все пьют с таинственным видом: Рая - за татарина, Марк - за магнитофон.
- А вы почему не пьете? - спрашивает Андрей. Надо же, заметил.
- Выпью, - обещаю я.
Лена громко рассказывает о том, что возле института Склифосовского есть дом и в этом доме прямо в квартире стоит голубая «Волга». Эту «Волгу» видно с улицы.
Приятно думать на лежанке,
Что есть в Париже парижанки,
- продекламировал оператор.
Алка хохочет, откидывая голову так, что видны ее тридцать два изумительных зуба.
