— Да еще не родилось двадцать, — грустно добавила Таня. — Или даже больше. Ведь не в каждой семье по одному ребенку. Мне, например, обидно, что нет ни сестры, ни брата… Хотя кого винить? Так получилось. Как в войну. Не погиб бы отец…
— Таня, он как… погиб? — осторожно спросил Костя.
— В геологической экспедиции… Василий Петрович потом приезжал к нам и к бабушке. Все рассказывал.
— А кто это — Василий Петрович?
— Костя, ты слушай… Василий Петрович тоже геолог, вместе с папой были в поисковой партии. Ушли от главной базы километров на тридцать. И вдруг повалил ужасный снег, хотя весна уже стояла, и геологи вышли «в поле» — так у геологов называется летний поисковый период. Выше колен навалило снегу. Может, ничего бы страшного не случилось — отсиделись бы в снегу, но следом ударил мороз и будто льдом все покрыл. И папа с Василием Петровичем решили идти, потому что ноги в снегу уже не проваливались. Но зато было очень скользко и дул сильный ветер. Из-за ветра Василий Петрович и сломал ногу. Не удержался, его подхватило и понесло по склону, а там какая-то яма была. Провалился он, а встать уже не смог.
Костя вспомнил разговор с Таней в парке, когда ходили на лыжах, и понял, отчего в тот раз она затеяла его.
— И он потащил того геолога на себе? — спросил Костя.
— Что оставалось, делать? Лыж-то у них не было.
— А он большой, этот Василий Петрович? Тяжелый?
— Нет, средний. Но все равно, ты представляешь — в мороз, ветер тащить на себе человека. Рюкзаки с образцами и снаряжением папа оставил. Только продукты взял и топорик. Больше десяти километров тащил, где на себе, где — на каких-то ветках, волоком. А это тундра, укрыться негде. Ночью костер жег. Утром снова потащил. Куртку на Василия Петровича надел, тот без движения совсем замерзал.
— А их разве не искали? — зябко поежившись, словно и сам был в ту минуту в ледяной, безжизненной тундре, насквозь продутой свистящим ветром, спросил Костя.
— Конечно, искали. Почти вечером, в половине шестого, заметили с вертолета. Сразу же повезли обоих в больницу. Василий Петрович жив остался, три месяца, пролежал, а папа не прожил и суток — очень сильно простудился, произошел отек легких, и спасти его было уже нельзя… Вот, — с трудом удержав слезы, проговорила Таня, — семь лет прошло, как нет папы… Теперь… Дмитрий Кириллович.
Костя, взволнованный рассказом, с минуту молчал, глядя на длинную и голую, с пупырышками почек ветку тополя, что уныло перед самым стеклом покачивалась на ветру.
— А этот… Дмитрий Кириллович давно у вас?
— В третьем классе я была. Видишь, как давно… — Таня усмехнулась. — Я как-то маме говорю: не надо мне джинсов, лучше — сестренку… Да разве ей до ребенка! Театр, аплодисменты, новые роли, гастроли, на машине к морю ехать… Какая тут сестренка!.. А вот послушай! — вспомнила и оживилась Таня. — Сегодня директора встретила, Юр-Юра. Сам подошел ко мне: «Здравствуй, боевой комсорг! Никаких больше планов глобальных не вынашиваешь?» Вынашиваю, говорю. Хотим выступить с концертом самодеятельности перед заводскими шефами. И знаешь, одобрил. Только, говорит, уже в новом учебном году. Надо хорошо подготовиться.
— Правда, сколько новостей! — удивился Костя.
— Не все еще! Гляжу: ребята на перемене возле Олега Чинова толкутся. И что же оказалось: в каких-то немыслимых апельсиновых носках явился. Со стрелкой. Хвастается, что носки из Голландии. Как, по-твоему, желтые — хорошо?
Костя лишь плечи поднял: понятия не имел — хорошо это или, наоборот, плохо.
— А картины Петра Семеновича покажешь? — спросила Таня.
— Не сегодня, может?.. В бумаге они, перевязаны. И настроения что-то нет. Честное слово, лег бы и дня два проспал.
— Это от нервов, — с пониманием кивнула Таня. — Бабушка всегда так говорит… Тогда и завтра в школу не ходи. Лежи.
— Что ты! Это я так. Ерунда. В школу обязательно.
— Тогда вот домашнее задание на завтра. Немного задали. Полтора часа посидишь…
— Еще за Юлькой надо сходить. — Костя озабоченно посмотрел на часы.
— А Юле — это. — И Таня из сумки, висевшей в передней, вытащила пакет. — Пряники. А свежие! Сама две штуки съела. Попробуешь?
— О! — Костя заглянул в пакет. — Это все Юльке? Не жирно ли! — И достал коричневый крутобокий, облитый сахарной глазурью пряник.
Дома, неожиданно для Тани, произошла очень неприятная сцена. И унизительная. Для мамы в первую очередь. Это с Таниной точки зрения. Сама же Ольга Борисовна нисколько не сомневалась, что поступает правильно, что она была бы просто никудышная, равнодушная мать, если бы со всей определенностью не показала своего отношения к этой странной, нежелательной и вообще ни на что не похожей дружбе дочери.
Таня давно не видела маму такой взволнованной и негодующей, произносящей страстный монолог (была минута, когда Таня даже подумала: не текст ли это из какой-то роли?).
