— А ты читай дале, свет мой государь Алексей Петрович, батюшка там тебе всё разъясняет в подробностях.
— «...Буде же боишься меня, то я тебя обнадёживаю и обещаю Богом и судом его, что никакого наказания тебе не будет, но лучшую любовь покажу тебе, ежели води моей послушаешься и возвратишься».
— Вот видишь, царевич, сколь милостив царь-государь к тебе. — На сей раз чтение прервал уже Толстой, — Пётр Алексеевич и на словах велел передать и обещать тебе свою милость и полное прощение.
— А зачем он дале грозится? — недоверчиво хмыкнул Алексей. — Вот слушай: «Буде же сего не учинишь, то, яко отец, данною мне от Бога властию проклинаю тебя вечно. Яко государь твой, за изменника объявлю и не оставлю всех способов тебе, яко изменнику и ругателю отцову, учинить, в чём Бог поможет мне в моей истине. К тому помни, что я всё не насильством тебе делал; а когда б захотел, то почто на твою волю полагаться? Что б хотел, то б и сделал!» Как сие уразуметь: что б хотел, то б и сделал? — вслух размышлял царевич над концовкой батюшкиной грамотки.
Пётр Андреевич любезно разъяснил:
— А так и понимай, Алексей Петрович, — царская рука длинная, ой как длинная! Сам видишь, в каких райских кущах мы тебя достали! — Толстой с неким мечтанием воззрился на прозрачную синь Неаполитанского залива. И, обернувшись к царевичу, сказал властно: — Да ежели бы государь пожелал тебя казнить, а не миловать, он бы не меня, старика, к тебе послал, а одного Сашку Румянцева. У того, сам видишь, силушки невпроворот. Голыми руками тебе шею свернёт!
Царевич при этих словах мелко задрожал, побледнел и закричал:
— Пошли прочь, злодеи, оба уходите!
— А вот это ты напрасно, свет мой ясный! К чему горло-то драть, ежели можно мирком договориться?
Пётр Андреевич даже голос изменил и зашептал дружески, словно таясь от верзилы-гвардейца, шумевшего в буфетной:
— Али ты, царевич, не ведаешь, что мы, Толстые, не какие-нибудь безродные новики, а все древнего доброго рода — тётке твоей, царице Марфе Матвеевне Апраксиной, второй жене покойного государя Фёдора Алексеевича, прямая родня. Батюшке твоему мы, само собой, верны, но ведь и тебе, государь-царевич, всегда добрую службу сослужим! Потому верь: ради всех наших старых родов советую — повернись в Москву! Ну, отречёшься ты от престола — так ведь тебя даже в монастырь ныне не постригут. Живи со своей любой в деревне, жди свой час. И помни: за тебя все старые роды. А умрёт государь — у нас на Москве, сам ведаешь, твёрдое правило: старший в роде равен воеводе! Никто о твоём отказе от шапки Мономаха и не вспомнит, потому как все знать будут, что ты к тому отцом был принуждён. И верь мне, позовут ещё тебя боярские роды на царство! А здесь долго не спрячешься. Виделся я проездом сюда в Вене с министрами цесарскими: и с канцлером графом Зинцендорфом, и с самым знатным воином, принцем Евгением Савойским. Оба в один голос твердят, что цесарь никакой защиты тебе не даст и в конце концов выдаст тебя отцу. Так что думай, царевич, думай!
С тем Толстой и откланялся. Вечером же он отписал Петру о царевиче: «Мы нашли его в великом страхе, о чём ежели подробно вашему величеству доносить, потребно будет много времени и бумаги, но кратко доносим, что был он в том мнении, будто мы присланы его убить, а больше опасался капитана Румянцева».
Пётр Андреевич спешил, потому как за три дня меж первой и второй встречей с царевичем надобно было ещё провернуть множество дел. Для краткости он записал для себя самых нужных людей для его дела в Неаполе в следующем порядке: 1) вице-рой Даун, 2) секретарь вице-роя, 3) девка Ефросинья.
Первых двух он взял на себя, а девку Ефросинью поручил попечительству бравого капитана, благо, тот через своего дружка-повара всегда имел доступ в замок Сент-Эльмо. При первой же встрече с вице-роем Дауном Пётр Андреевич, прекрасно изучивший человеческую натуру государственных мужей за свою долгую посольскую службу в Константинополе, сразу же определил неподкупность и прямоту старого воина.
На первом месте для генерала Дауна стояли интересы империи Габсбургов, которым он честно служил всю свою жизнь. Потому к Дауну Толстой обращался как один государственный муж к другому.
— Ни Россия не хочет воевать с Австрией, ни Австрия с Россией! — подчеркнул Толстой. — У нас ещё на руках война со Швецией, а у вас война с турками, да и с Гришкой, насколько я наслышан в Вене, дело идёт к тому же. Посему никто ни в Петербурге, ни в Вене, окромя царевича, не хочет разрушить нашу старинную дружбу! — открыто начал беседу Пётр Андреевич, рассчитывая на ответную солдатскую прямоту старого воина. И не ошибся.
При одном упоминании имени царевича Даун досадливо махнул рукой, словно отгоняя беспокойную муху:
