— Нет. Между прочим, оба личных врача принца-регента высказали мнение, что леди Гиневра совершила самоубийство.
—
— Вот именно. — Себастьян помедлил, но потом все-таки добавил: — Только должен заметить, что она погибла не от кинжала. Гибсон считает, что она умерла за несколько часов до того, как в нее воткнули кинжал.
— Боже милостивый. Что вы хотите этим сказать?
Себастьян покачал головой.
— Мы не знаем, как она умерла, сэр. Вот почему Гибсон просит вашего позволения на вскрытие. Без него будет трудно понять, что случилось с вашей женой.
Прошла целая минута в тишине, нарушаемой лишь пощелкиванием секатора и далекими криками чаек.
— Так и быть, — заговорил наконец маркиз. — Даю вашему доктору Гибсону разрешение. — Он бросил на Себастьяна суровый взгляд через плечо. — Но я хочу, чтобы меня обо всем ставили в известность. Слышите? Ничего не скрывать из соображений моего возраста, здоровья и прочей подобной ерунды.
— Договорились. Ничего не скрывать.
Англесси плотно сжал губы и порывисто задышал, раздувая ноздри.
— Я знаю, что думают люди о моем браке с Гиневрой. Старик вроде меня берет себе в жены девочку, которая скорее годится ему во внучки. Можно подумать, я совершил что-то недостойное, позорное. Как будто сорок пять лет разницы не давали мне права полюбить ее.
Он замер, уставившись в конец сада, и продолжил приглушенным голосом:
— А ведь я любил ее. И вовсе не из-за красоты, хотя, Бог свидетель, она была прекрасна. Она значила для меня очень много. Она была… она была словно глоток свежего воздуха в моей жизни. В ней было столько энергии, столько страсти. Она стремилась ухватить жизнь обеими руками и сделать ее такой, как она хотела… — Он умолк на полуслове, чтобы перевести дыхание, и закончил совсем тихо: — Не могу поверить, что она мертва.
Себастьян выждал немного, потом снова задал свой вопрос:
— Кто, по-вашему, убил ее, сэр?
Англесси опустился на деревянную скамью возле ближайшего дерева и положил руки на колени.
— Гиневра была моей третьей женой, — сказал он вновь твердым голосом, полностью овладев собой. — Первая умерла через несколько часов после того, как родила мертвого сына. Вторая оказалась бесплодной.
Себастьян кивнул. Маркиз мог и не объяснять дальше. Они с виконтом принадлежали к одному миру, в котором каждый, кто занимал высокое положение, прекрасно понимал необходимость произвести на свет законного наследника. Себастьяну было всего двадцать восемь лет, а он уже ощущал гнет долга, о котором ему напоминал отец, да он и сам понимал, что обязан сделать все для продолжения своего рода, своего имени.
— С тех пор, как двадцать лет назад умер мой брат, — сказал Англесси, — моим наследником является племянник, Беван.
То, что он подразумевал, сказав эту фразу, было яснее ясного. Себастьян не сводил внимательных глаз с замкнутого, пышущего злобой лица старика.
— Вы полагаете, он способен на убийство?
— Я думаю, Беван Эллсворт может убить любого, кто стоит между ним и тем, что он считает своим, да. И если послушать племянника, то все мои поместья уже почти стали его собственностью. Он воспринял мой союз с Гиневрой как личное оскорбление и даже угрожал, что попытается аннулировать этот брак. Можно подумать, это в его власти.
— Но ваш последний брак длился уже несколько лет. Зачем было убивать леди Англесси именно сейчас?
Маркиз мучительно вздохнул.
— Расходы Бевана всегда превышали доход. Разумеется, если его послушать, то виноват здесь только несоразмерно малый доход, а вовсе не его расточительность. Мой племянник всегда одет с иголочки. А еще, как ни прискорбно, он заядлый игрок. Пока он считался моим наследником, кредиторы с удовольствием снабжали его деньгами. Думаю, обстоятельства перестали быть для него благоприятными, когда стало известно, что моя жена носит ребенка.
— Но ведь могла родиться девочка, — не удержался от замечания Себастьян, — и тогда Беван Эллсворт сохранил бы свое прочное положение как ваш наследник.
— Действительно, могла родиться девочка, — согласился Англесси, — но, честно говоря, я думаю, что Беван не мог позволить себе рисковать.
Себастьян стоял спиной к солнцу, намеренно скрывая лицо в тени, а сам внимательно изучал старика, погруженного теперь в тихую задумчивость. Недавнее горе прибавило ему морщин, светло-серые глаза смотрели с болью, худые старые плечи согнулись под тяжким грузом печали.
По тому, как он плотно сжимал тонкие губы и играл желваками, чувствовалась также и злость. Ярость, вызванная неожиданной потерей той, которую он так любил, и эгоистичной жадностью племянника, который, как полагал старик, украл у него самое дорогое. И все же… и все же Себастьян не мог отделаться от чувства, будто здесь таится что-то еще, но что — он никак не мог уловить.
— Когда в последний раз вы видели свою жену живой? — внезапно спросил он.
Англесси поднял на него взгляд и прищурился, глядя против солнца.
— Почти десять дней тому назад.
Себастьян глубоко вздохнул.
— Не понимаю.
