Помнит Хасбика-ада, как сладок был утренний сон маленькой Хасбики. Бывало, мать и так и этак к ней подступается, а сон все не хочет расстаться с ней, все не отпускает. Но сквозь его теплые волны девочка уже слышит голос матери: «Хасбик, вставать пора! Уже телята резвятся у реки, уже твой Белолобый на тебя обижается, все «мэ», да «мэ», ждет не дождется, когда ты, лежебока, проснешься. Девочкам нельзя так долго спать. Кто зарей умоется — тому и красота достанется. И котенок твой, гляди, умывается лапочкой. И ласточка принесла в клюве пуховку. Ну, вставай же, тебе говорят! Если ты не любишь своего теленка, я подарю его Амине. Она встает раньше всех». — «Нет, мама! — вскакивала Хасбика. — Я никому не отдам своего Белолобого». «Мум!» — тут же откликался со двора теленок, словно понимая, что речь идет о нем. Он длинно вытягивал шею и смешно жевал влажными темными губами. И Хасбика спешила протянуть ему холодный хинкал, оставшийся еще от ужина. Она ломала его на мелкие кусочки, и теленок щекотно тыкался ей в ладонь. И Хасбика сладко жмурилась от прикосновения его шершавого языка. И вот уже они бегут на луг. В небе ни облачка. Так прозрачно! Так чисто! Так далеко видно вокруг! И позвенькивает-позванивает серебряный колокольчик на шее ее Белолобого. Этот колокольчик на конце своей длинной косы носила ее мать. А Хасбика выпросила его для теленка.
Но что это? Откуда налетел такой сильный ветер? Он почти подхватывает Хасбику и относит в сторону. А колокольчик на шее ее теленка бренчит как угорелый, словно извещает о какой-то беде. Откуда в таком прозрачном небе взялась черная туча? И сразу потемнело вокруг. И молния разветвилась на десятки веток. Она прорезала тучу, и та, раненная, уронила крупные слезы на подол матери-земли. Хасбика вскинула руки, словно защищаясь. Но разве спасешься от такого ливня, ведь он хлещет словно из горлышек тысяч кувшинов. Женщины, побросав серпы и кирки, держа над головой лопухи, разбежались кто куда. Но гроза кончается так же мгновенно, как началась. И вот уже небо, ставшее еще синее и выше, сияет над головой Хасбики. Умытые лужайки зеленеют и переливаются на солнце, как праздничное мамино платье. И только ручьи, текущие с гор, еще хмурятся да родники прячут на дне разноцветные камушки. И не может Хасбика разглядеть себя, промокшую, в замутненное зеркало родника.
«Хасбик, Хасбик!» — окликает ее мать. И старая Хасбика-ада оглядывается, надеясь увидеть мать: ведь никто больше не называл ее так. Но пусто и одиноко вокруг. Только нудно стучит дождь по крыше да оконное стекло исходит запоздалыми слезами. «Когда же в последний раз она называла меня так?» — пытается вспомнить Хасбика-ада и не может, словно между прошлым и настоящим упала гора и реку ее жизни разделила надвое.
«А ведь нечто похожее было и в природе», — вдруг вспомнила Хасбика. Да, она сама была свидетелем тому, что случается, быть может, раз в столетие. Что в столетие — раз в тысячу лет! Стояла дождливая осень — такая же, как сейчас. Хасбика проснулась от громких криков. Еще не очнувшись от сна, не понимая, что случилось, она бежала вместе со всеми по мокрому вязкому полю. И вдруг остановилась как вкопанная. И все остановились в немом молчании. Там, где еще вчера возвышалась огромная скалистая гора, зияла глубокая пещера, а сама гора, вернее — ее половина, отколовшаяся от нее, лежала, перегородив реку. Так жутко было видеть лежащую гору. В ней было величие и жалкость поверженного великана. И Хасбике хотелось плакать над ней, как над умершим. Река, вытесненная из своего русла горой, широко разлилась вокруг. Вода прибавлялась на глазах.
А через несколько дней за аулом из этой воды образовалось огромное озеро. Посмотреть на него приезжали со всего Дагестана. Была даже комиссия из Москвы.
…Но и эта волнующая картина истлела, изжила себя, растворилась, как все предыдущие, уступила место новой…
Снова лето. Полдневный жар. Разгар сенокоса. Пусто в ауле. Все, кто может передвигаться, в поле. Лишь кое-где в домах сидят столетние старухи, покачивают колыбели. Да и то по три-четыре колыбели собраны под присмотр одной старухи. Сенокос! Каждая трудовая рука на вес золота.
Луг с травой по колено кажется бескрайним. Где-то далеко-далеко, куда доходит взгляд, он сливается с небом. На скошенном участке дымится, исходит паром огромный котел: в нем варится баранина.
