И только когда опасность миновала, они вышли из своего укрытия. Аймисей незаметно примкнула к женщинам, а Ахмади затерялся в толпе мужчин.
Величаво и торжественно над горами поднималась заря. Она коснулась вековых снегов, и под ее теплым светом они вспыхнули, ожили, заиграли всеми красками, как сокровища Аладдина. Было странно знать, что там, внизу, цветут луга, зеленеют травы, шумят весенние деревья, и если земля под ними усыпана белым, то это не снег, а цвет абрикосов и яблонь.
Над горами вставал, набирая силу, первый день лета.
И золото зари, смешанное с золотом факелов, и стылый, звонкий, чистый, как хрусталь, воздух высокогорья, и бессонная ночь, и ощущение своей молодости и силы, и близость Аймисей, которая сама была схожа с этой зарей, — все это опьянило Ахмади.
«Сейчас же подойду к ней и скажу: будь моей женой! Если братья канителятся со своими свадьбами, то почему я из-за них должен откладывать свое счастье? То у них, видите ли, дом не готов, то невесте еще не исполнилось восемнадцати. А нам и дома не надо, мы ничего не станем ждать. Сегодня же скажу родителям, пусть идут к ее отцу. Нет, не буду ждать родителей, пока они там соберутся. Я сам пойду, сегодня, сейчас…»
— Аймисей! — крикнул он, стремясь скорее поделиться с ней своим радостным решением. — Аймисей, я сейчас иду…
Но он не успел договорить. Стук копыт заглушил его слова. Все повернули головы в сторону аула Загадка, откуда доносился этот звук, гулко подхваченный эхом.
Какой-то тревожный ветер пронесся над людьми. Он взметнул праздничные косынки женщин, сбил набок пламя факелов, едва не погасив его.
И следом, весь белый, как охапка пены, показался взмыленный, задыхающийся конь.
— Война! — выкрикнул всадник и с разбегу остановил коня.
Конь вскинул голову, и тряхнул мокрой гривой, и заржал, словно это он призван был сообщить горцам тяжелую весть.
Его ржание, как гул колокола, разнеслось по горам. И табуны там, внизу, подхватили его, передавая друг другу.
Первой опомнилась Аминат.
— В каком ауле война? — крикнула женщина и раскинула руки, словно хотела загородить собою и мужа, и четверых сыновей, и всех мужчин, что пришли сюда не проливать кровь, а встречать мирное летнее утро.
— Германия напала на нас! — ответил всадник и спрыгнул с коня. Он снял с головы папаху и несколько раз тряхнул ее. Крупные капли пота, словно растаявший снег, рассыпались вокруг.
Но уже, отстраняя жен, к всаднику спешили мужчины. Их лица, только что безмятежные и оживленные, были суровы и бледны.
Аминат видела, как Байсунгур размахнулся и забросил факел в снег.
Один за другим падали факелы и медленно гасли, растапливая снег и чадя. Никто уже не обращал на них внимания. И там, где их побросали, белейший снег покрылся черным налетом копоти.
— Когда это случилось? — спросил Байсунгур.
— Сегодня ночью. Утром передали по радио. Я только что из райцентра, — ответил всадник и добавил: — Надо передать дальше, в аулы. Мой конь уже выбился из сил.
— Ахмади! — окликнул Байсунгур сына. — Ступай вниз, на пастбище, возьми коня и езжай в Боккачо. Да поторопись, пока свободна тропинка.
— Хорошо, отец! — ответил Ахмади, но посмотрел не на отца, а на Аймисей. Хотя о войне он знал только по книжкам, но общая тревога передалась и ему. Он чувствовал, как в его сердце с каждой минутой все больше разгорается страх, словно в очаг подбрасывают и подбрасывают сухие стружки.
Аймисей из толпы женщин тоже смотрела на него. Ему показалось, что глаза ее туманны от непролившихся слез, и он не мог уйти, не успокоив ее.
— Ты что стоишь? Дорога каждая минута! — услышал он раздраженный голос отца.
Ахмади ничего не оставалось, как, бросив любимой горячий прощальный взгляд, бегом спуститься к табуну. О, если бы ему знать тогда, что он видит ее в последний раз! Что спустя годы он «увидит» ее повзрослевшее лицо губами, руками, что в его глазах, в которых навсегда поселится мрак, она останется юной, такой, какой была в то утро…
Ахмади спустился на пастбище, поймал черного коня отца, без труда оседлал его, так как конь давно привык к Ахмади, и выехал на тропинку, ведущую к аулу Боккачо.
Этот аул считался самым труднодоступным в горах. Путь туда — узкая петляющая тропинка — открывался только на два-три летних месяца. В остальное время идти в Боккачо можно было, как говорили старики, лишь с саваном в руках.
По этой-то тропинке, висевшей над пропастью, как канат или как меч, двумя концами опирающийся на камень горы, и отправился Ахмади со своей тяжелой вестью в раннее утро июня сорок первого года.
И надо же было случиться, чтобы на середине тропинки, где двум всадникам ни за что не разойтись, из-за поворота навстречу Ахмади вылетел золотогривый конь удивительной красоты.
— Асаламалейкум! — негромко, огорченно сказал хозяин золотогривого коня. — Мой брат женится и послал меня пригласить на свадьбу родных и друзей из соседних аулов. Вот встал спозаранку, думал, тропинка будет свободна.
