Она ускорила шаги, чтобы избежать других вопросов. Она и себе не хотела признаться в самоочевидном факте, что квартира готова и что туда можно немедленно переселиться. У дворничихи, у соседок она ворчала на ремонт, на то, как затягивается работа, и, наконец, сама поверила, что квартира не готова. С маниакальным упорством повторяла она себе, что, быть может, что-нибудь изменится, решится само собой, без ее участия. И с удвоенным усердием бегала по городу, добывая новые продукты. Раз ей дали квартиру, — значит, о ней вспомнили. Нужно было использовать источники, до которых она еще не добралась или которые еще не совсем иссякли. С самого утра начинала она свои странствования. Пробивалась к директорам, к их заместителям, помощникам, заведующим складами. И каждому рассказывала свою печальную историю, свои несчастья, о которых тяжко было слушать. Со сдержанным вздохом, с достоинством, без слез и рыданий рассказывала она о смерти дочери, зятя, сына, внука. Она выпрашивала, вымаливала, выклянчивала пайки, записки, разрешения. Она не брезговала ничем. И ей давали. Давали из жалости, из отвращения, из сочувствия. Давали в память не только об ее умерших, но и обо всех умерших. И она брала. И, словно прилежный хомяк, все стаскивала в свою нору. Она худела, желтела от дневной беготни, от своих ночных терзаний, от ожидания переезда. Она потеряла даже непреодолимое желание пососать конфету, которое раньше с такой силой охватывало ее, ей уже не нравился выпрошенный чай. Она сохла, голова начинала дрожать непрестанной мелкой дрожью, последний торчащий до сих пор в бескровных деснах зуб выкрошился, желудок почти не принимал пищи. Но тем неудержимее овладевала ею жажда обладания, тем более опьяняли ее воображаемые пиры… Стоит ей только захотеть, стоит шевельнуть пальцем, открыть ту или иную жестянку, отрезать какой-нибудь кусочек, откупорить бутылку… Хотя как раз бутылку-то она откупорить решилась. После долгой, долгой борьбы с собой. Правда, это не была пища, а лишь водка, менее ценный продукт, годный разве что для обмена. Но она откупорила. Ее одурманил, потянул к себе крепкий запах. Налила кружку, выпила медленно, смакуя. По телу разлилось живое, быстрое тепло. Налила еще раз, опять выпила. Медленно, смакуя, чмокая губами.
И с того дня уже не могла удержаться. С отчаянием, почти со слезами она видела, как в конце концов мала бутылка. Едва вино разогрело, едва принесло ощущение силы, как в бутылке уже показалось дно. А бутылка приносила не только тепло. Она давала голубую дымку, сквозь которую не слышно было шуршания червей в мешках муки, капания воды в углу за шкафом. Она давала сон — глубокий. Словно таясь от самой себя, дрожащими руками вытаскивала она пробку. Глотая слюну, слушала булькание переливающейся в кружку жидкости. Пила, прищурившись. Старательно прятала бутылку в углу шкафа, за платьем. Но ее так и подмывало — снова взять, выпить. Пока бутылка не оказывалась пустой. Потом день-два она боролась с собой и открывала новую. Соблазн был сильнее скупости, и сопротивление все слабело. Теперь ей часто случалось спускаться по лестнице неуверенной, колеблющейся походкой, держась за перила, и дворничиха, выглядывая из-за двери каморки под лестницей, злорадно сообщала своей квартирантке, уборщице Дусе:
— Старуха снова напилась. Гляди, гляди!..
— А мне какое дело… На мои пьет, что ли?.. Пусть себе пьет.
— На твои! — презрительно пожимала плечами дворничиха. — Много бы она выпила на твои…
С отъездом Степана кончились даровые угощения на квартире милиционера, и дворничиху удручала нечуткость жильцов, не желавших догадаться, что и она бы не отказалась от рюмочки.
— Вот, говорят, равноправие… Где ты его видела, равноправие-то? Кабы мужик был дворником, нешто мало у него было бы случаев? А мне скажет когда кто: «Лариса Семеновна, может, выпьете стаканчик?» Нет… Чуть что — к Ларисе Семеновне, а чтоб угостить — не тут-то было… А был бы мужик, — небось не раз и не два выпил бы за неделю-то… Вот те и равноправие.
Дуся вздыхала и почесывала в растрепанной голове. Сама она не пила и не понимала, какой в этом вкус.
— А я мороженым так бы и объедалась. А водки не люблю. Горькая она, и голова сразу болит.
— Мороженое… Да что я, ребенок, что ли, мороженое есть… А водка — тут не во вкусе дело, вкус — чепуха. А вот греет, и настроение от нее хорошее, любое горе запьешь.
— Эх…
— А ты не чухайся, не чешись, как корова об угол, — на работу опоздаешь.
— Не опоздаю.
— Ну, ну, уж ты лучше ступай, — ворчала дворничиха. — Видишь, старуха уже понеслась, а ты еще в постели валяешься.
— Старая, ей и не спится.
— С раннего утра успела набраться… И что только нынче творится на свете, — вздыхала вдруг дворничиха, забывая в порыве внезапного благонравия о только что пропетой хвале водке.
А старуха пила. Это заметили уже все жильцы, заметила и Людмила, которая вначале склонна была приписать странный вид Феклы Андреевны болезни. Но красные прожилки на лице и носу и резкий запах алкоголя рассеяли все сомнения.
