Он ушел. Гудело, пульсировало огромное сердце машины, алмазным блеском сияла электростанция, высоко вверху металось пламенное знамя.
Евдоким стоял, опершись на свою палку, молчал, и седая голова его покачивалась из стороны в сторону.
— Туда, туда смотрите!
Они обернулись. На улице в ветвях деревьев блеснул мутный красный огонек. Появился и погас, как придушенный. Мрак стал еще гуще, непроницаемее, казалось, он клубится, двигается, как туча. Но вот постепенно во мраке снова замерцал ряд красноватых мутных шаров, протянувшихся вдоль улицы.
— Это фонари? — едва слышно прошептала Ася.
— Да, да, смотри!
Мутные красноватые шары на глазах светлели. Свет усиливался, терял рыжий оттенок и вдруг, как по мановению волшебной палочки, ярко засиял.
— Ах!
Крики вдали усилились, стали доноситься звуки музыки.
— Люди радуются!
— Да, доченька, все радуются, сегодня все радуются.
Евдоким очнулся от молчаливого созерцания.
— Я позвоню в гараж, пусть пришлют машину, пора.
Но в этот момент подошел Алексей.
— Нет, нет, старик, не нужно. Я хочу пройтись по городу. Какие сегодня машины, правда, Люда? Пойдем пешком?
— Да, да, разумеется, только ты такой усталый…
Он взял ее под руку. Ася уцепилась с другой стороны.
— Я тоже, как мама, я тоже!
— Ну, попробуй!
Маленькая ручка скользила по рукаву отца, девочке приходилось приподниматься на цыпочки, но она не уступала. Сегодня, в эту необычную ночь, когда она не спала, как взрослая, ей хотелось идти под руку с отцом, тоже как взрослой.
На углу под фонарем они увидели толпу. Кто-то взлетал вверх и падал на подставленные руки.
— Качать лейтенанта, качать, ура!
Только теперь они поняли, как шумно в городе. Там, за забором, грохот машин заглушал все звуки. Но здесь, на улицах, все кипело и клокотало, как в светлый праздничный день. Видимо, никто не хотел оставаться один. Тянуло к людям, к общей, разделяемой всеми радости. Посреди мостовой, взявшись под руки, маршировали толпы мужчин и женщин, раздавались и перемешивались между собой песни. И как только где-нибудь показывалась военная форма, тотчас же находились сотни рук, подбрасывающих военного вверх, и сотни голосов кричали «ура». Из домика на углу вышел старик с бутылкой подмышкой и рюмкой в руке.
— Пейте, товарищи, пейте. Ну-ка, товарищ лейтенант, за мир, за победу!
Его окружила веселая толпа.
— Пейте, наливайте дополна, у меня там еще есть, сейчас вынесу.
Где-то нашлась гармонь, на маленькой площади уже танцевали пары, а из открытого окна огромного дома лились звуки рояля — кто-то, изо всех сил нажимая на педали, играл первые такты кавалерийского марша. Затрещали выстрелы.
— Почему стреляют? — испугалась Ася.
— Это ничего, доченька, это на радостях.
— От радости?
— Разумеется, салютуют.
Людмила почувствовала, что не она теперь опирается на руку Алексея, а он держится за нее, словно боясь упасть. Они тащились шаг за шагом. Алексей все замедлял шаги.
— Что, Алексей? Может, все же лучше бы машину?
— Нет, нет, это ничего.
Слабость разливалась по телу, в ушах шумело. Танцующая, марширующая, радующаяся толпа была видна, как в тумане, как сквозь мерцающую сетку желтых и черных пятен. «Ведь не упаду же я в обморок», — подумал он и даже улыбнулся этой глупой мысли. Но идти было все труднее. В центре города толпа с каждой минутой густела. Люди толпились, неслись стремительной волной. Никто не шел в определенном направлении, и медленно идущего Алексея и его спутниц разъединяли, отталкивали локтями.
Никто словно и внимания не обратил, что на темных до сих пор улицах горит свет. Все будто сочли это совершенно естественным. Раз кончилась война, как и прежде, загорелись фонари.
— Мама, ты думала, что в городе столько людей? — спросила Ася.
Действительно, казалось, что улицы полны до краев. Каждая площадь, каждый сквер, каждый переулок колыхались морем голов. Стало так тесно, что они решили остановиться под деревом, которое несколько защищало от давки. Алексей прикрыл глаза и сквозь опущенные ресницы глядел на движущуюся, кишащую толпу. У него было странное чувство, что он плывет по мягко вздымающейся и опадающей волне, словно он сам частица этой волны. И свет все же горит, хотя никто не обращает на это внимания. Свет горит.
Рядом с Людмилой вынырнул из толпы профессор Демченко. Он был без шляпы, и его седые волосы отливали серебром.
— Вот и дождались, профессор, — сказала Людмила, — теперь скоро и сын приедет.
Старый художник внимательно, как бы раздумывая, взглянул на нее. Детские голубые глаза припухли, веки были красные.
— Да… только он уж не приедет.
— Как это? — удивилась она.
— Я не хотел вам говорить, Людмила Алексеевна, у вас сегодня такой торжественный день, вы так ожидали… Может, и сейчас не надо бы, да так уж… Я как раз сегодня получил извещение о смерти сына.
Людмила вся похолодела.
— Что?
— Да. Он погиб там, в Берлине.
Она открыла рот, но не нашла слов. Охваченная внезапным порывом, она схватила руку старика и поднесла ее к губам.
