— Не в духе Алексей Михайлович, не в духе…
Людмила не отвечала, она раздувала огонь в печке, добиваясь, чтобы пламя охватило сырые дрова. Фекла Андреевна умолкла и сидела, внимательно следя круглыми глазами за каждым движением хозяйки. Она ощупывала глазами горшки на плитке, банки на полочке у печки, осторожно, исподтишка поглядывала на буфет, пытаясь рассмотреть, что стоит за его закрытыми бумагой стеклами.
— Пошла вчера на рынок лучку купить, — начала она тихим, покорным голосом, — ведь это само здоровье… И для сердца и вообще… Но три рубля запросили. Три рубля!
Она печально покачала головой, впившись в Людмилу бесцветными неморгающими глазами.
— Ну и что? — спросила та машинально.
— Да что ж, не взяла… Откуда у меня такие деньги? А у вас, душенька, не найдется случайно?
— Посмотрю, может есть.
Сейчас выйдет Алексей, надо дать ему позавтракать, а старуха не трогается с места. Чего она ждет?
А старуха, словно отвечая на невысказанную мысль Людмилы, перестала на минуту жевать беззубым ртом.
— Дрова сырые, ах, какие сырые… Я было хотела затопить, вскипятить чайку, — не горят… Видно, погода такая, да и сырые… Откуда у вас такие сухие дрова?
— Какие там сухие, совершенно сырые, я тоже насилу растопила.
— А у меня не горят… Один дым только… так и хожу без чая…
Чайник шумел, крышка на нем стала подскакивать. Старуха прильнула взглядом к вырывающемуся из носика пару.
— Сейчас налью вам, Фекла Андреевна, — сказала Людмила, и старушка беспокойно задвигалась на табуретке.
— Ну зачем же, душенька, хлопот вам сколько… — слабо возразила она.
— Ничего, ничего, я налью.
Старуха стала торопливо застегивать пуговицы вязанки, поправлять юбку, все ее тело вдруг задвигалось, губы торопливо жевали, морщинистое лицо осветилось ожиданием. Алексей, не обращая на нее внимания, прошел через кухню в комнату.
— Сейчас я дам тебе позавтракать, — бросила ему Людмила.
— Нет, нет, я не хочу. Налей мне только чаю.
Фекла Андреевна сочувственно шмыгнула носом. Людмила налила стакан чаю, чувствуя на руках взгляд старухи.
— А теперь вам. Кусочек хлеба…
— Нет, нет, — отказывалась старуха, но искривленные ревматизмом пальцы уже тянулись к хлебу.
— Если позволишь, душенька, я возьму с собой, там уж дома тихонько пожую… А тут я тебе не хочу мешать.
Хлеб исчез в кармане черной юбки. Людмила заметила, что карман уже битком набит, — видимо, Фекла Андреевна, прежде чем зайти к ней, обошла не одну квартиру.
Алексей сидел в комнате, и глаза его невольно все время натыкались сквозь открытые двери на съежившийся черный комочек, на синие губы, на морщинистое лицо старухи. Вдруг он заметил в этом лице какой-то проблеск. Старуха перестала втягивать чай, она прислушивалась. Издали, где-то из-за угла улицы, доносились едва слышные звуки похоронного марша.
Фекла Андреевна торопливо встала, ее движения приобрели неожиданную гибкость. Она накинула на голову черный платок.
— Так я уж пойду, душенька, вон там похороны. Надо проводить покойника на вечный покой, последнюю услугу оказать…
— Вы же не знаете даже, кто это такой, — неприязненно заметила Людмила.
— Как это так не знаю? Нельзя так говорить, душенька… Человек умер, ближний, человека хоронят… Живые должны уважать мертвых…
Она торопливо вышла семенящей походкой, и слышно было, как она почти бежит по лестнице.
— Зачем ты приглашаешь эту жабу? — со злобой спросил Алексей.
Людмила пожала плечами.
— Совсем я ее не приглашаю, ты это отлично знаешь. Но не могу же я захлопнуть дверь перед ней.
— Ты можешь ей намекнуть, что тебе неприятны эти постоянные нашествия.
— Может, ты возьмешь это на себя? — холодно предложила Людмила. — Пока мы отсюда не выедем, ничего не поделаешь, придется принимать дом, как он есть, со всем инвентарем.
Он медленно брился перед маленьким, тусклым зеркалом. Мыло было плохое, не пенилось, бритва — тупая.
— Не понимаю, как ты можешь выносить ее!
— Я ее не выношу, но что я могу сделать? — сказала Людмила, не поднимая глаз от чулка, который она штопала.
Из-за окна уже явственно слышались звуки похоронного марша. По улице проходил похоронный кортеж, прямо за гробом семенила Фекла Андреевна, с оживленным лицом, с блестящими глазами. Она еще раз убеждается, еще раз смакует буйную радость от факта, что вон там, в гробу, лежит покойник, а она жива, все жива. Изо всей семьи, умершей от голода в Ленинграде, уцелела она одна, вдова учителя математики. Не выдержали дочь, сын, зять, невестка, не выдержали внучата. Все остались там, она хоронила их по очереди в снегу, в мерзлой земле осажденного города. А она выжила, пережила все и всех.
Каждый покойник напоминал ей об этом.
— Гиена, — бросил внезапно Алексей, и капелька крови появилась на порезанной щеке.
— Вот тебе папиросная бумажка, заклей, — спокойно сказала Людмила.
Алексей избегал ее взгляда.
— А где Ася?
— Она пошла на собрание, поздно ведь уже. Что ты будешь делать?
— Пройдусь немного. Голова болит.
Она шевельнула губами, но промолчала.
— А ты?
— Я было хотела идти за хлебом. Но тогда уж позже, когда Ася вернется.
— Тогда иди, я подожду, я никуда не тороплюсь.
