– Ну да, ну да. Мы верим твердо в героев спорта. А, скажите-ка, Яна Сергеевна, Яна, зачем вы действительно к нам приехали. Не вериться, что тащились из Владимира, чтобы на обрывы девонские посмотреть.
Жуков смотрел пристально, словно боялся упустить малейший штрих на лице Яны.
– Я пишу исторический роман о Стефании Радзивилл-Витгенштейн. Сюда приехала, чтобы почувствовать время и увидеть места, где она бывала. В общем проникнуться атмосферой. Потом я планировала посетить Лугу, Новгород, Псков, добраться до Мира и Несвижа – фамильных владений Радзивиллов.
– Пухов, ить-твою, рот закрой! Что ты вылупился?
– Я это, я никогда писателей не видел, вот и смотрю.
– И не увидишь больше. Тебя к ним охрана с такими глазами не подпустит. Подумает, что ты бомбу проглотил.
– Вот опять смеетесь, товарищ капитан. Обидно.
Парень отошел и демонстративно уткнулся в телефон.
– И как вы назовете свое творение? – усмехнулся Жуков.
– «Последняя роза Радзивиллов». Это будет роман о юной Стефании, о том, как она заканчивает Екатерининский институт, становится фрейлиной вдовствующей императрицы Марии Федоровны, жены Павла I, матери Александра I и Николая I. О том, как она встретит Льва Витгенштейна, флигель-адъютанта императора.
– Ну да, ну да, балы, красавицы, лакеи, юнкера… Писатель говорите. Что-то не слышал я ни о какой Полонской.
– Вы, Геннадий Петрович, много о ком не слышали, но это не значит, что этих людей не существует. Моя первая книга «Тайна усадьбы Фон-Барсов» подписана в печать. Это одновременно и исторический роман, и детектив.
– Детектив? Ясно. Очевидно, он из серии я гениальный сыщик, мне помощь не нужна…
Участковый отступил на шаг и пристально осмотрел Яну с головы до ног.
– Как-то интересно получается. Вы написали детектив, а теперь сами оказались на месте преступления… А обувочка-то у вас что надо. В такой и на дорожку беговую встать, и на крышу залезть не боязно. Еще и спортом всю жизнь занимаетесь.
– Вы меня подозреваете? – Яна задохнулась от злости. – Мне зачем это все надо? Самой залезть, украсть, а потом самой же полицию вызвать вместо того, чтобы убежать. Чушь какая!
– Чушь, не чушь – разберемся. Больно складно говорите. Перила парапета, карнизные планки, телосложение астеническое, время какое-то чувствовать собрались.
– Я в музее работаю! У меня обширные знания и большой словарный запас, в отличие от вашего Максимки, – Яна уже не просто сердилась, она негодовала. – Я главный хранитель музея-усадьбы Фон-Барсов, я с экспонатов пылинки сдуваю. Как можно меня в краже заподозрить?
– Ах, вы в музее работаете? Тогда вообще все сходится. Значит, ходы-выходы знаете – кому, что и по чем продать можно. Куда вы там дальше собрались? Гастролерша! А потом в музеях драгоценности ищи-свищи.
– Да вы с ума сошли! Там след от армейских ботинок, а я в кроссовках!
– Она еще и на месте преступления наследила. Разберемся! Пухов, вези-ка дамочку в отделение и закрой покрепче до выяснения.
– Где закрыть-то? В обезьяннике?
– В допросной. И никого к ней пускать.
Пока участковый распоряжался, Яна безуспешно пыталась позвонить Павлу, начала набирать смс-ку, но не успела. Жуков ловко выхватил телефон и спрятал за пазухой.
– Подельнику звоните? Не выйдет!
– Я имею право на один звонок. Это беспредел!
– Здесь я решаю, кто на что имеет право.
Лицо участкового покрылось красными пятнами. Яна подняла руки вверх, словно взывая к небесной справедливости.
– Я звонила жениху – следователю СКК, капитану юстиции Павлу Николаевичу Грабу. Мои документы в гостинице. Звоните в музейное управление Владимира, там подтвердят мою личность.
– У меня сейчас главная задача – оценка ущерба, нанесенного музею. Когда придет время займусь и вами. Садитесь в машину и не дурите. Получите дополнительный срок за сопротивление полиции при исполнении.
Дверь уазика громыхнула. Яна вновь оказалась на заднем сиденье справа. Вместо снега на лобовое стекло падали лепестки черемухи.
Дорога петляла по поселку. Пухов молчал, резко газовал на поворотах, без надобности жал на гудок автомобиля. Яна смотрела в окно на деревянные домики и каменные коттеджи, проступающие сквозь молодую листву, ругала себя за грубые слова.
– Максим Владимирович, простите, что обидела. Я знаю, что так нельзя. Я на Жукова злилась, а вам гадость сказала. Простите меня, пожалуйста.
– А где мне было слова эти умные брать? У мамы-пьянчужки? У отца, которого не знал?
Пухов говорил медленно, словно сам с собой. Яна вжалась в сиденье, закрыла лицо руками.
– Детдом, школа, путяга, армия, ППС. Вот моя дорога. Но я служу, стараюсь. Ребята-кореша многие по наклонной пошли, а я нет. Я лучшего хочу. Хочу участковым быть, на Катюшке жениться. Хочу дом хороший, детишек.
Яна смахнула, покатившиеся по щекам слезы, всхлипнула.
– Дура я, дура! Простите, Максим. У человека не словарный запас главное, а душа. Все у вас будет. Простите.
Уазик тормознул у бетонного забора, проехал за шлагбаум. На парковке Пухов выскочил первым, бережно подал руку.
