И, словно испугавшись сердитого взгляда, волны стали разбегаться, города схлынули, конь исчез.
Но горы, сияющие вдали снегами, и зелёные сопки придвинулись. Дорога стала ровней, и все разом заговорили.
— Голография! Просто голография! — крикнул Гена.
— Что это? — спросила Светка, и Вика тоже вопросительно посмотрела на него.
— Читать надо! Все газеты пишут!
А Коля с широко открытыми глазами подумал вслух:
— Будто пустыня вспоминает…
— Что? — спросила вдруг Вика.
— Как она была морем! — сказал Коля и обрадовался, как чётко это у него получилось.
— Поэт! — сказала Светка.
А Людмила Ивановна, вздохнув, заметила:
— Чудеса, да и только! Полно чудес! — И засмеялась: — Не хватает совсем немногого.
Церендорж улыбнулся:
— Пионерской рапоты?
Людмила Ивановна взмахнула руками: и как это он всё знает!
— Можно устроить! — сказал Церендорж.
— Где? Здесь?!
— А что? — сказал Церендорж и спросил у Баты: — Сделаем?
Тот пожал плечами: «Как хотите!»
Церендорж потёр ладони и, плутовато поглядывая по сторонам, что-то прошептал. Бата тем временем приблизился к сопке, над которой вертелся орёл, объехал её, и под колёсами оказалась настоящая дорога.
На сопке, подражая движениям орла, глядя из-под руки, закружился мальчишка. Впереди над дорогой возник красный транспарант со словами: «Добро пожаловать!»
А дальше, как остановившееся видение, раскинулся палаточной городок. Заколыхались шатры, забелели тонкошёрстные юрты, появились цветные домики, и в небе на штоке мачты заполоскался красный флаг.
Людмила Ивановна протёрла очки, близоруко прищурилась и посмотрела на Церендоржа. А Церендорж рассмеялся от всей души. Это было волшебство, к которому он действительно имел самое прямое отношение!
Едва экспедиция въехала под голубую арку, как возле юрты вспыхнули золотом трубы, и в десять румяных щёк грянул туш. На выложенной из камушков линейке выстроилась пионерская дружина. Перед глазами Людмилы Ивановны так и заиграли три полосы: сверху блестела черная полоска ёжиков и косичек, посередине хрустела дорожка белых рубашек, а по ней бежал алый огонёк пионерских галстуков.
Очень похожий на Бату молодой человек со значком мастера спорта скомандовал:
— Лагерь, смирно! — и побежал к машине.
На какой-то миг Людмила Ивановна опешила, но вдруг, прищурив глаза, весело повернулась к ребятам:
— Делегация, на выход! — и ладно спрыгнула на землю. Подбородок вверх, руки по бёдрам, носки врозь. В таком случае она не сплоховала бы ни перед какими джиннами!
В полминуты делегация выстроилась в одну шеренгу. Щурилась в улыбке Вика — она снова была в родной стихии! Грудь вперёд — стоял Коля. Правда, Генка всё ещё прилизывал ладонью золотистый чубчик, а Светка поправляла захваченный на всякий случай барабан…
Начальник лагеря, вскинув в приветствии руку, отрывисто, как Бата, рапортовал, что пионеры гобийского лагеря построены для встречи с советскими друзьями. Людмила Ивановна отсалютовала и произнесла горячую — на всю Гоби! — речь, вручила барабан лучшему барабанщику лагеря, и на месте недавних видений среди юрт и палаток заплескалось, зашумело озерко смуглых лиц, улыбок, галстуков. Замелькали открытки, значки, марки.
Начальник лагеря, улучив минуту, бросился к смущённому Бате, обнял и, похлопывая по тельняшке, стал за что-то укорять, выговаривать и качать головой.
Скулы у обоих горели от жары, одинаковые глаза одинаково смотрели друг на друга. Казалось, Бата ругает Бату!
— Пионерский дарга ругает младшего брата, — пояснил Церендорж. — Как не стыдно! Целый год не бил дома! Псё рапота и рапота!
Но через минуту старший брат спохватился и воскликнул:
— Большая программа!
— Э, нет! Большая некогда! — возразил Церендорж. — Дорога большая! Но немного можно.
— Сначала обед… — начал пионерский дарга.
— Какой обед? — всплеснула руками Людмила Ивановна.
— Сколько можно есть? — сказала Светка. Они только-только отдышались от завтрака.
— Тогда, — вздохнул начальник лагеря, — сначала лагерь, потом концерт, потом кумыс.
Василий Григорьевич ходил среди юрт, смотрел, как аккуратно застелены койки, как опрятно белеют столы, как много на них книг. Впору было действительно поверить, что это работа джиннов…
Иногда он останавливался у края сопки полюбоваться волнистыми гобийскими далями.
И, как это ни странно, ему казалось, что за ним всё время кто-то, усмехаясь, подсматривает.
Он озирался по сторонам, но все вокруг занимались своим делом: Людмила Ивановна обходила линейку, Вике и Светке новые подружки показывали свои вышивки на гутулах, мальчишки с упоением натягивали монгольские луки.
Только однажды, когда он стоял у фонтана, рядом вроде бы промелькнуло знакомое лнцо. Но он отмахнулся от этой мысли: знакомые в Гоби? Чушь!
Между тем горн протрубил сбор, и две девочки, кланяясь, пригласили гостей в огромную голубую юрту.
По стенам её в клубах пыли летели расписные кони, мчались верблюдицы, а за спинами юных всадников, как алые крылья, трепетали концы пионерских галстуков…
В прохладной полутьме кругом сидели ребята. Будто поплавки, нетерпеливо поднимались и опускались их головы.
