Доктора нелегко было узнать — так поседел он за эти месяцы, так похудел. Вдобавок еще отпустил бороду. И все же Григорий сразу узнал его.
Естественно, в полной мере было проявлено флотское гостеприимство. Григорию даже разрешили поместить Ивана Сергеевича на ночь в одном с собой кубрике, что вообще-то против правил.
Улегшись рядом на койке, они долго разговаривали вполголоса.
— Где семья ваша, Иван Сергеевич? — спросил Григорий нерешительно: по тем временам простой вопрос этот мог невзначай ударить по больному месту.
Оказалось, семья Ивана Сергеевича вывезена в Новороссийск. А вот дяде Илье с тетей Пашей не удалось своевременно эвакуироваться. Они ушли в горы. По слухам, находятся сейчас в бахчисарайском партизанском отряде, если еще живы.
Помолчали.
— А с Тусей ты, значит, так и не встретился больше?
— Нет. Может, еще приведется когда-нибудь. Если жива, конечно…
— Да. Если жива, — задумчиво повторил Иван Сергеевич. — Теперь приходится постоянно делать такие оговорки. То, что мы встретились с тобой, пусть накоротке, это, я считаю, подарок судьбы.
— Еще какой подарок-то!
Лежа на спине, Иван Сергеевич закинул за голову руки с широкими сильными запястьями, поросшими седым пухом.
— Мне везет, скажу я тебе. Мне всегда везло. Ты представить себе не можешь, до чего я был счастлив перед войной! Работа, работа, с самого ранн
— Думая о других, забываешь о себе, — почтительно подсказал Григорий.
— А, ты помнишь еще!.. И все же, представь, я был, наверное, более счастлив, чем эти пациенты мои, когда к ним наконец возвращалось здоровье. О, гораздо более счастлив!
Он повернулся на бок, улегся поудобнее и, облокотившись на подушку, заглянул Григорию в глаза.
— Ты когда-нибудь задумывался, почему мы должны победить, почему победим?.. Что победим, сомнения нет. Но почему?.. К примеру, возьмем твое детство. Было ли оно счастливым? Хотя, извини, тебя же подковырнула эта балаклавская мина…
— Мое детство было самым счастливым! — твердо сказал Григорий.
— А молодость?
— Ну, сами же знаете, Иван Сергеевич. Молодость моя прошла у вас на глазах. Севастополь. Военно-морское училище…
— В этом-то все дело, Гриша. Мы обороняем от врага не только будущее наше, но, если хочешь, также и прошлое, дорогие нам воспоминания! Я бы так сказал: красоту и чистоту этих воспоминаний. Нельзя же отдать их на поругание фашистам! Позволить, чтобы под фашистскими сапожищами стали они черным пеплом, как больница моя на мысе Федора?! Человек, настоящий человек, прими это к сведению, силен и своими воспоминаниями. В трудную минуту он всегда опирается на них. И бросить это задушевное, драгоценное, святое под ноги завоевателям? Нет! —Он шумно выдохнул воздух. — Всё, заговорил я тебя! Давно не видались. Давай-ка, друже, спать!
Вскоре напряжение его тела, вытянувшегося вдоль койки, ослабло. Доктор задышал спокойно и ровно. А Григорий не смог сразу заснуть.
Вот ведь никогда в жизни не удается ему выразить свои чувства словами, как умеют другие. Будто за семью замками все это в нем!
Досадуя на себя, Григорий наконец заснул. А когда проснулся, Ивана Сергеевича уже не было рядом. Рано утром он встал, очень осторожно, чтобы не разбудить Григория, и покинул штольню, а вслед за тем и город.
Неизвестно, удалось ли группе партизан добраться до гор благополучно, то есть во второй раз, как лезвие кинжала, пронизать немецкие войска, осадившие Севастополь…
Григорий сидит на койке, согнувшись, держа карту на коленях. Стола у него нет. Собственные колени — его стол.
В кубрике флагманских специалистов тесно, как в бесплацкартном вагоне. Койки стоят здесь в три ряда, друг над другом, а табель о рангах действует в обратном порядке — младшие по званию командиры размещаются на верхотуре. Место Григория под самым потолком.
Но, пользуясь отсутствием флаг-связиста, он пристроился со своей картой внизу, на его койке.
Пол так и ходит-пританцовывает под ногами. О железных койках, уставленных одна над другой, и думать не хочется, до того надоедливо их немолчное трусливое дребезжание. Идет десятый месяц войны и шестой осады, а привыкнуть к бомбежке или артиллерийскому налету все равно нельзя.
Это очередной артналет. Немецкие летчики пока отдыхают. Когда они, в свою очередь, примутся терзать на куски Севастополь, отдыхать будут артиллеристы.
Григорий не удержался, сердито посмотрел вверх. Лампочка под потолком мигает и раскачивается как маятник. Тени и пятна света ходят взад и вперед по карте, мешают сосредоточиться. Но он должен сосредоточиться!
С первого же часа войны гитлеровцы предприняли планомерную и настойчивую борьбу за входной севастопольский фарватер.
Григорий хорошо помнит, как на рассвете двадцать второго июня взволнованно-дробно забили зенитки, эти барабаны современной войны! Вместе с другими командирами он выбежал из дома. Предрассветное небо обмахивали лучи прожекторов.
