Он даже не играл никаких песен – просто подбирал аккорды, но затем прорезалась песня, и он отдался ее течению, и я поняла, что это за песня. Одна из моих любимых, и, когда Родео начал мурлыкать слова, я не удержалась и стала подпевать. Сначала мы оба пели вполголоса, но потом наши голоса сплелись, и мы запели погромче, широко раскрывая рты, чтобы выпустить песню на волю. Наши с Родео взгляды встретились, и, распевая, мы обменялись улыбками. Боковым зрением я видела, что Сальвадор и его мама смотрят на нас, и, наверно, тут легко было бы застесняться, но, черт возьми, это же моя собственная гостиная, даже если она мчит со скоростью семьдесят миль в час, так почему бы мне в своей гостиной не петь?
Песня довольно медленная, но вроде как требует, чтобы ее не пели, а орали, и следующий куплет мы, запрокинув головы, грянули во всю глотку.
– Браво! Зажигай! – крикнул Лестер из кабины. Я улыбнулась еще шире и заголосила уже по-настоящему. Услышала, что к нашим голосам украдкой присоединилась ритм-секция: а-а, миссис Вега хлопает в ладоши, и не просто в такт, как почти все люди, а с хитростями… как это у музыкантов называется, «с опорой на офф-бит», что-то выделяя хлопками, иногда что-то выкрикивая. Песня заиграла новыми красками. Родео зааплодировал миссис Веге, ослепительно улыбнулся, а я заметила, что коленка Сальвадора дергается в такт музыке и его подбородок трясется – так, почти незаметно.
Я пошарила под диваном, где мы хранили бубен – один из нескольких, что у нас были, просто на всякий случай. Достала его, кинула Сальвадору. Он поймал бубен, но вдруг как-то оробел и уставился на меня удивленно.
– Играй! – подбодрила я его и выдала последние строчки второго куплета:
Сальвадор сидел истуканом, и я засмеялась, укоризненно качая головой. Черт возьми, как можно стесняться играть на бубне? Просто колоти им об коленку, и все дела.
Родео вздумалось исполнить соло на гитаре – не очень-то умелое, а Сальвадор спросил у меня: – Кто это? – а я сказала: – Мы! – сказала, улыбаясь, балдея от чувства полета, а Сальвадор переспросил: – Нет, это самое, кто эту песню раньше пел? – а я ему: – Ленгхорн Слим! – а он только: – Кто? – а я ему: – Неважно, теперь мы ее поем, играй давай! – и дотянулась до него и шлепнула по бубну, который он все еще держал опасливо, словно бомбу какую-нибудь, вот чудак!.. Я шлепнула по бубну, и Сальвадор поежился, но все-таки начал играть, просто колотить в такт бубном по ноге – самый ленивый способ играть на бубне, но лучше, чем не играть вообще, и веселый перезвон вписался в песню, словно так и надо, и мама Сальвадора захлопала в ладоши погромче, а мы с Родео перешли к последнему куплету.[15]
Айван – наверно, эта наша свистопляска нарушила его сон – выглянул, позевывая, из-за занавески моей комнаты, но тут же замер, разглядывая всю нашу компанию. Похоже, концерт не произвел на него большого впечатления. Он прошел вперед, огибая музыкантов, топорща прямой, как палка, хвост, и вспрыгнул мне на колени. Посмотрел на меня своими невероятными кристаллами голубого хрусталя, и я почесала его за ушком.
Как здорово, что Айван выбрал мои колени, хотя на выбор у него было пять пар.
Мое сердце наполнилось радостью до краев. Я пела песню вместе с Родео, чуть-чуть перекрикивая ритмичные хлопки и гул бубна, и весь мир вокруг меня кипел весельем, и Лестер колотил пальцами по рулю, как по барабану, и следил за дорогой, чтобы мы летели, не снижаясь, и единственный и неповторимый Айван грел мне колени: тут-то оно и возникло, то самое ощущение, ощущение, что воспаряешь над землей. Я сидела в самой гуще музыки, среди всех, и у всех душа пела, и это длилось, казалось, целую вечность, и казалось, что это было и будет всегда, и казалось, это маленькая частичка того, что на свете всего главнее. И казалось, это семья. У меня приятно защемило сердце.
А потом, ну конечно же, песня закончилась. Брось, Койот, не дури: естественно, песня закончилась. Ладони перестали хлопать. Бубен куда-то пропал. И я рухнула с небес на землю, снова влезла в свое тело и почувствовала, что у меня на коленях – только кот и больше никого, почувствовала рядом с собой пустоту: на диване рядом со мной никто не сидел, и – ума не приложу почему – почувствовала, что на глаза набегает что-то жгучее, что-то похожее на слезы, и я отвернулась от всех, уставилась в окно – на окружающий мир, где не было, казалось, ничего, кроме пустынного шоссе.
Сколько же на свете печали.
– Боже правый, ну и жарища, – сказал Родео. Убрал руку с руля, утер лоб.
