– А потом прихожу я в лагерь, мокрая с ног до головы, джинсы, естественно, все в саже, а Ольга Викторовна меня уже встречает – руки в боки и вопит на весь лес: «Спасибо тебе, Полина, большое за то, что ты оставила без ужина весь лагерь! И еще, говорит, посмотри на себя, на кого ты похожа: дежурные должны быть аккуратными, а ты перемазалась вся, как Золушка!» «А я сегодня и есть Золушка, елки-палки! – хотела я ей сказать. – Сами попробуйте в одиночку перемыть все кастрюли по сорок литров и еще пригоревшую сковородку! В холодной воде, между прочим! А потом дотащить это все в одних руках до лагеря!» А весь сыр-бор только из-за того, что гречка недоварилась! Подумаешь, поужинают на полчаса позже! Пусть теперь доваривают сами, если умеют быстрее…
Полина от негодования затянулась сильнее, чем собиралась, и обожгла горло. Вообще-то ей не нравилось курить, но было просто необходимо доказать этой недалекой Ольге Викторовне, что можно курить – и в то же время хорошо учиться, курить – и нормально дежурить по кухне, курить – и быть правой, наконец! И принципы тут ни при чем!
Верочка с участием следила за Полиной. Ее большие, как у теленка, глаза полнились сочувствием. Полина вернула ей сигарету и, глядя, как Верочка берет ее своими тонкими длинными пальцами, подумала с восхищением, что вот есть же люди, которые даже курят красиво. И только она растяпа: что ни сделает – все криво…
А кругом трещали сверчки, вскрикивали невидимые птицы. Вдали за полем уже проснулась сова, ее тревожный клич то и дело взвивался откуда-то из-за межи и разносился над лесом. Вечер вступал в свои права.
Задышавший с возвращением обитателей лагерь возился на холме, сквозь чащу кустов долетал до девчонок его неторопливый гомон: звякали струны, взрывался хохот, кто-то кого-то звал – жизнь в ожидании Большого Костра бродила лениво и бесцельно.
Обняв коленки, Полина притворялась кочкой под развесистым кустом бузины – слабой защитой от любопытных глаз, но местом силы для отвергнутых и мятущихся, – и взгляд ее, отпущенный на волю, отдыхал теперь на долгой равнине поля.
– И что ты ответила? – спросила Верочка, деликатно выпуская дым в сторону.
И хотя внутри у Полины давно голосили черти, требуя немедленной расправы над этой неблагодарной Ташкой, и над бестолковой историчкой, и, естественно, над грубияном Пашкой, причиной всех бед, она лишь горько усмехнулась и развела руками.
– А что я могла ей сказать? Что Ташка вчера напилась? Что в обед она ушла дрыхнуть в палатку, а я одна кашеварила на пятьдесят человек? Нет уж, дудки! Не хватало еще, чтобы я стала предателем!
Верочка одобрительно кивнула.
– И правильно. Видно, ничего не поделаешь… Я только думаю, есть что-то, чего мы о Ташке не знаем.
Полина нахмурилась: весь день ее одолевали те же мысли.
Больше говорить не хотелось. Оставалось только поддаться обаянию всеобщей лени и молча созерцать безмятежную мудрость мироздания.
Беспокойные пальцы Верочки нащупали колоски для венка. Полина вытянулась на спине, закинула за голову руки – и щедрое небо, перелившись через край леса, понесло над ней нескончаемый караван белых кораблей. Громады тянулись с такой величавой неторопливостью, будто бы это плыла сама вечность, и все беспокойные мысли, все чаяния и беды показались Полине вдруг такими крошечными, такими мимолетными, что перестали иметь значение. Небо захватило ее целиком – и повлекло далеко, через всю землю, к необозримым океанам и снегам. Океаны колыхались, такие прекрасные, а облака все плыли над ними, такие невозмутимые…
«Когда я умру, хочу стать облаком, – подумала Полина вдохновенно. – Какое это было бы счастье: вечно парить в недосягаемой выси и любоваться Землей!»
Тем временем крики из лагеря участились и усилились, к прежним добавились новые голоса – все они искали кого-то и никак не могли доискаться.
Сдернутая этими назойливыми криками с небес на землю, с предчувствием, нехорошим, как зубная боль, Полина поняла, что ищут именно ее, и с тревогой посмотрела на Верочку.
– Ищут тебя, – кивнула Верочка, прислушиваясь. – Наверное, Ольга Викторовна: созовет народное собрание и будет отчитывать за гречку.
И живо добавила:
– Я с тобой!
От этих слов Полина вдруг ощутила, как у нее в груди рождается и растет, раздвигая ребра, какая-то веселая злая сила, и сжала кулаки.
– Пойдем! Сейчас они у меня попляшут!
Оставленная в покое примятая трава медленно поднималась, скрывая втоптанный в землю окурок и тонкий венок из колосков.
По пути к лагерю Полина гадала, кого же на сей раз Ольга Викторовна заставила ее искать.
«Тоже мне спасатели! – с презрением думала она. – Это называется, они ищут: стоят посреди поляны и дерут глотки!» Ей стоило быть благодарной товарищам, которые столь неохотно приняли на себя карательные обязанности, но Полина уже распалилась настолько, что ненавидела всех без разбору. К тому же она опознала среди голосов зычный Пашкин баритон, который издевательски завывал на опереточный манер.